женщина преодолевает чувство обойденности, обманутости, искалеченности, фрустрации. Однако подчеркиваю еще раз; женщина придает такую значимость имманентности лишь потому, что это ее единственный удел. У ее легкомыслия и у ее «отвратительного материализма» одна и та же причина; она придает значение мелочам, тому, что в сущности ничтожно, нестояще, незначительно, оттого, что не допускается к значительному, к решающе важному и серьезному; впрочем, те пустяки, которые заполняют ее дни, нередко следует отнести к самым серьезным вещам; нужно заботиться о своем туалете, внешности, от них зависит привлекательность и, следовательно, ее возможности, ее шансы. Порою она кажется ленивой, нелюбознательной, не интересующейся происходящим вокруг; но ведь то, чем ей предлагают заниматься, равноценно пустому времяпрепровождению; если она склонна к многословию, писанине, то это чаще всего из–за неосознанного желания перехитрить, провести собственную праздность: слова в данном случае подменяют запрещенную ей деятельность. Ведь когда женщине поручают серьезное и ответственное дело, она умеет проявить активность, стать полезной, немногословной, аскетичной, и в не меньшей степени, чем мужчина, — это бесспорный факт. Ее обвиняют в раболепии; утверждают, что она готова гнуть спину перед хозяином, целовать руку, ее побившую; пожалуй, она и в самом деле не наделена в большинстве случаев истинной гордостью; советы, предлагаемые газетной и журнальной рубрикой «Сердечная почта» обманутым женам, покинутым возлюбленным, пропитаны гнусным духом покорности; женщина растрачивает себя в чванстве, высокомерии и в конце концов довольствуется крохами, уделяемыми ей мужчиной. Но что может сделать женщина без мужской поддержки, коль мужчина для нее одновременно и единственное средство достижения чего бы то ни было, и единственный смысл жизни? Да она просто вынуждена сносить унижения; рабыни не понимают значения слов «человеческое достоинство»; и то уже хорошо, если ей удается отделаться от серьезных неприятностей, И наконец, если женщина заурядна, «заземлена», если она домоседка, недостойно корыстна, так это потому, что ей навязывают ее жизнь с установившимися обязанностями готовить пищу, мыть, выгребать грязь, чистить — не здесь же ей черпать величие. Ей выпала в жизни монотонно повторяющаяся вереница случайностей, именно эту часть жизни она обеспечивает: разве не естественно, что и сама она повторяет, снова начинает делать то, что уже делалось другими, никогда ничего не придумывая самостоятельно, и время ей представляется идущим по кругу, никуда не ведущим; она все время занята, при этом ничем не занимаясь;она лишена и того, что имеет, ибо зависит от этого; эта зависимость от всего, что окружает ее, от мира вещей, — не что иное, как следствие зависимости женщин от мужчин, она же объясняет ее бережливую экономию, ее скупость. В своей жизни она не руководствуется высокими целями:

она либо производит, либо содержит то, что относится лишь к числу средств: пищу, одежду, жилище; а это не самые основные посредники между животной жизнью и свободным существованием; единственная их ценность — в их полезности; женщина–домохозяйка существует на уровне полезного и льстит самой себе и хвалится тем, что она полезна своим близким. Увы, ни один человек не может удовлетвориться ролью второстепенного существа: он тотчас же превратит средства в цели — как это делают, например, политики, — и уже ценность средства превращается таким образом в абсолютную ценность. И вот уже на небосводе домохозяйки главным светилом становится полезность, она ценится выше правды, выше красоты, больше свободы; и в этой, ее собственной, перспективе она видит окружающий ее мир, вселенную; поэтому она и усваивает мораль, вытекающую из учения Аристотеля, мораль золотой середины, мораль посредственности. Откуда взяться у женщины таким качествам, как отвага, рвение, бескорыстие, величие? Ведь эти качества рождаются свободой выбора, широко открытым будущим, поверх любой заданности. А женщину заключают в стенах кухни или будуара и удивляются, что у нее, видите ли, узкое мышление, ограниченное мировоззрение; ей подрезают крылья и при этом сожалеют, что она не летает. Пусть перед ней откроется будущее, и ей не нужно будет цепляться за настоящее.

С той же непоследовательностью женщину, ограниченную пределами семьи либо сосредоточенную на себе самой, обвиняют в нарциссизме, эгоизме и во всем, что из этого вытекает; тщеславии, чванстве, обидчивости, чувствительности, отсутствии доброты и так далее и тому подобное; у нее отнята всякая возможность широкого общения; ее жизненный опыт исключает преимущества солидарности, она как бы не понимает ни необходимости в ней, ни пользы от нее, ибо целиком и полностью предана семье, изолирована от всех; нельзя же ожидать, чтобы в подобной ситуации женщина превзошла себя и обратилась к общечеловеческим интересам. Да, она упрямо цепляется за то, что ей привычно, замыкаясь в знакомых пределах, где хоть в какой–то степени она ощущает себя хозяйкой и где находит пусть непрочную, пусть шаткую, но все же власть.

Впрочем, тщетно старается женщина держать закрытыми двери и затененными окна своего дома, она все равно не чувствует себя в нем в полной безопасности; мужская вселенная, мир мужчин, к которому она издалека питает уважение, не осмеливаясь, однако, туда проникнуть, осаждает ее; и поскольку у нее нет ни достаточной профессиональной подготовки, ни четких знаний, ни строгой логики, она неспособна понять этот мир и чувствует себя в нем ребенком или дикарем, которого подстерегают опасности и чудеса. Она воспринимает этот мир сквозь свое магическое представление о нем: ход событий ей кажется фатальным, предопределенным, и в то же время ей представляется возможным все что угодно; она плохо отличает возможное от невозможного, готова поверить любому; она доверчиво воспринимает слухи, с легкостью распространяет их и способна посеять панику; даже в самые безмятежные времена она чувствует себя озабоченной; ночью, просыпаясь, лежа без сна, она представляет себе всякие кошмары, какие только может предложить жизнь; для женщины, обреченной на пассивность, неведомое будущее полно устрашающих призраков, ей мнятся войны, революции, голод, нищета; лишенная возможности действовать, она отдается тревогам. Муж, сын, принимаясь за новое дело, увлекаясь им, в какой–то степени рискуют; однако их проекты или заданные им инструкции намечают в еще неведомом верную дорогу, а женщина бьется, как в потемках; она «беспокоится», это ее основное действие, происходящее от бездействия; в воображении любая возможность превращается в реальность: поезда сходят с рельсов, операция оказывается неудачно проведенной, бизнес терпит крах, задуманное дело проваливается; жуткие мысли, бесконечные мрачные переживания — это все лишь проявления ее собственного бессилия.

Ее недоверие к окружающему миру выражается в беспокойстве, тревоге, в которых она живет; если ей чудятся страхи, угрозы, катастрофы, это значит, что она не чувствует себя счастливой. Большую часть времени она борется с необходимостью покоряться, смиряться; она отлично знает, что все переживаемое ею от нее не зависит, это происходит помимо ее воли: она ведь женщина, и ее не спрашивают; а она не осмеливается возмутиться, восстать; скрепя сердце она покоряется; ее поза выражает постоянный упрек. Все, кому приходилось выслушивать признания, исповеди женщин, будь то врачи, священники, сотрудники служб социального обеспечения, знают, что их самая обычная форма — это жалоба; подруги, собираясь вместе, охают и ахают, сетуя на свою судьбу, каждая плачется на свою жизнь, и все вместе ропщут на свою участь, ругая женскую долю, весь свет и всех мужчин разом. Свободный индивид упрекает только себя в своих неудачах, только себя считает ответственным за них; тогда как во всем, что происходит с женщиной, виновен кто–то другой, этот другой и ответствен за все ее несчастья. Отчаянно, с яростью отвергает она все предлагаемые рецепты решения, способные что–то изменить, исправить в ее положении; если уж женщина принадлежит к типу тех упрямиц, для которых постоянно на что–либо жаловаться и есть суть повседневного существования, то давать ей совет, выражать готовность помочь в решении проблемы — бессмысленно: ни одно предложение не принимается ею, ни одна рекомендация не кажется ей достойной внимания. Жить именно так, как она живет, в состоянии бессильного гнева, ее как раз устраивает. Предложите ей готовую возможность изменить жизнь, она возденет руки к небу со словами: «Этого мне только не хватало». Всем своим нутром она понимает, что недуг ее кроется очень глубоко, гораздо глубже, чем все его поверхностные проявления — предлог для жалоб, что нет какой–то одной уловки, одного средства, способных избавить ее от этого недуга; она недовольна целым светом и упрекает его за то, что мир устроен, построен без ее участия, более того, во вред ей, ее не приняли в расчет; с юности, с детства восстает она против своего удела; за все убытки ей с рождения обещана компенсация, в нежном возрасте ее убедили, что, доверившись мужчине, сдавшись на его милость, вручив в его руки свою судьбу, она будет вознаграждена сторицей, и она считает, что ее ввели в заблуждение, обманули; она бросает обвинение всему мужскому миру; оборотная сторона зависимости — чувство горечи, неудовлетворенности: когда отдаешь все, то, сколько бы ни получил взамен, всегда недостаточно. А между тем у нее существует потребность относиться с уважением, почитанием к миру, организованному мужчинами; она бы чувствовала себя в опасности, незащищенной, если бы начала отрицать его в целом: такое манихейское, двойственное отношение к мужчине, к организованному им миру продиктовано ее жизненным опытом домохозяйки. Свободный индивид в своей деятельности признает себя наравне с другими ответственным и за содеянное зло, и за творимое добро, он знает, что сам определяет цели и средства их достижения; каждая его акция, каждое решение не лишены противоречивости, он может поступать и так и эдак, он отдает себе в этом отчет; справедливость и несправедливость, приобретения и потери перемешиваются в его деятельности. Однако тот, кто ничего не делает, кто пассивно присутствует в жизни, ставит себя вне игры и отказывается даже в мыслях решать этические проблемы: добро, благо, за него следуетбороться, оно должнобыть воплощено в жизнь, а если нет, то это уже чья–то ошибка, а то и преступление, и виновные должны быть наказаны, Женщина же добро и зло представляет себе так же, как ребенок, — в виде лубочных картинок; манихейство успокаивает сознание и избавляет от мучительной тревоги, неизбежно сопровождающей любой выбор; ведь решить, что есть большее бедствие, а что меньшее, выбрать между тем, что полезно и прибыльно, и тем, что несет в себе значительно большие преимущества, в чем заключен успех завтрашнего дня, самостоятельно определить, где поражение, где победа, — значит сильно рисковать; с точки зрения манихейства пшеница и плевела, полноценное зерно и сорная трава, добро и зло должны иметь резкие границы, ясные, четко очерченные признаки, и, следовательно, все элементарно — нужно вырвать сорняк и избавиться от зла; всякая грязь сама себе выносит приговор, а чистота — это абсолютное, полное отсутствие грязи; и, таким образом, чистка означает совершенное уничтожение всего того, что можно отнести к отбросам, грязи, нечистотам, иными словами, помехам. Это приводит женщину к заключению, что во всем «виноваты» евреи, или франкмасоны, или большевики, или правительство; женщина всегда противкого–то или чего–то; женщины, например, куда горячее мужчин выступали против Дрейфуса; они обычно не понимают, в чем первопричина зла; однако от «хорошего правительства» они ждут, что оно с этим злом справится, как они справляются с пылью в своем доме, — сметет его, и делу конец. Для ревностных сторонниц де Голль — это король дворников; с метлой и тряпкой в руках он метет и чистит, дабы сделать Францию «безупречной».

Осуществление таких надежд — дело неопределенного будущего; между тем зло продолжает разъедать добро, а под рукой нет ни евреев, ни большевиков, ни франкмасонов, и женщина ищет ответчика, на которого можно было бы конкретно обрушиться: муж — вот кто избирается жертвой. Он — это воплощение мужского мира, при его посредничестве мужское общество берет женщину под свою опеку и навязывает ей ложные представления; вся тяжесть плохо устроенного мира, пороки общества, в котором ей приходится жить, ложатся на его плечи, он виноват во всем. Она ждет его возвращения с работы, чтобы пожаловаться ему на детей, на поставщиков продуктов, на трудности, связанные с ведением хозяйства, на дороговизну, на свой ревматизм, на погоду, наконец; она хочет, чтобы за все это он чувствовал себя виноватым. Нередко у жены к мужу есть особые претензии, она осыпает его упреками, питает к нему неприязнь; но он виноват прежде всего в том, что он мужчина; кстати, у него могут быть свои болезни, заботы, сложности: «Как можно сравнивать!» Он обладает привилегией, которую она постоянно ощущает как несправедливость. Но что интересно, вражда, питаемая к мужу или любовнику, только привязывает женщину к ним, а не отталкивает; мужчина, возненавидев женщину, будь то жена или любовница, избегает ее, не стремится быть рядом; женщина, напротив, должна иметь ненавистного ей мужчину под боком, чтобы он расплачивался за все. Путь нападок, упреков не избавляет женщину от страданий, недовольства; напротив, они еще более ее терзают; самое большое утешение для нее — встать в позу мученицы. Жизнь, мужчины ее одолели, она побеждена: даже это поражение она превратит в победу. Поэтому, как в детстве, она увлеченно, вдохновенно станет лить слезы, устраивать сцены, истерики.

Видимо, от бесплодного бунта, тщетных мятежных усилий, на фоне которых проходит ее жизнь, женщина так легко прибегает к слезам; бесспорно, и по своей физиологической природе она в меньшей степени, чем мужчина, способна контролировать деятельность своей симпатической нервной системы; и воспитание не научило ее сдерживаться: ведь правила, предписания играют здесь большую роль, почему, например, Дидро и Бенжамен Констан проливали потоки слез, хотя мужчины перестали плакать с тех пор, как обычай им это запретил. Но более всего женщина склонна разыгрывать из себя побежденную, может быть, потому, что на самом деле она никогда этого не испытывала. Мужчина живет в согласии с окружающим его миром, он принимает его; даже истинное несчастье не изменит его поведения, он противостоит ему, он не будет сломлен, не «рухнет»; для женщины же достаточно просто неприятности, чтобы ею вновь овладело чувство враждебности окружающего мира и несправедливости к ней судьбы; и тогда она устремляется в свое самое надежное убежище, это убежище — она сама; эти теплые струйки, льющиеся по щекам, это жжение в глазах от пролитых слез — так сладко изливается ее страдающая душа, слезы теплом обдают кожу, солоноваты на вкус — нежная и горькая ласка; лицо пылает от облегчающих душу потоков; слезы — жалоба и утешение, жар и облегчающая душу, успокаивающая свежесть, И это также превосходное оправдание, лучшая защита; они набегают внезапно, как ураган, прямо–таки настоящий тайфун, циклон, потоки весеннего ливня, женщина превращается в жалобно стонущий, воющий фонтан, она обливается слезами, будто плачет само небо, терзаемое неведомыми муками; глаза ее уже ничего не видят, туман застилает их, это уже и не глаза, они не смотрят, они утонули в слезах; мутным взглядом смотрит она вокруг, притихает, вновь становясь пассивной. Над ней хотели одержать верх: что ж, она побеждена и глубоко погружается в свое поражение; она идет ко дну, она тонет, она ускользает от мужчины, а он смотрит, беспомощный, бессильный, как при встрече с бурным водопадом. С его точки зрения, подобное поведение — коварство, а она считает, что борьба между ними с самого начала — коварство, поскольку в ее руки не вложено необходимое оружие, И она прибегает к испытанному средству — магическому заклинанию. Ее рыдания усиливаются, их каскад подавляюще действует на мужчину, приводит его в отчаяние или раздражение, от чего она рыдает еще пуще.

Если же горючие слезы не оказывают нужного воздействия, недостаточны как средство бунта, за ними последуют такие бурные сцены, что мужчина, не в силах выдержать непоследовательное, неоправданно бурное поведение женщины, и вовсе выходит из себя. В иных социальных слоях мужчина прибегает к физическому средству успокоения женщины, он ее бьет; в других, по–видимому помня, что в этой схватке он сильнее и его кулак и в самом деле тяжел, он не позволяет себе прибегать к его помощи. А женщина, как дитя, порывиста, безудержна, только все ее выпады походят на символы: она может броситься на мужчину, расцарапать ему физиономию, однако это всего лишь размахивание руками. И чем меньше у нее возможности выразить свой протест в иных формах, не в нервных кризах, тем больше у нее истерик, нервных припадков, и физиология — не единственная причина столь бурных эмоционально–конвульсивных проявлений; сконцентрировавшаяся внутри энергия выплескивается наружу, не достигая цели; холостой заряд, неспособный поразить; это издержки, пустая трата сил, свойственные всякой отрицательно заряженной энергии, выброс которой провоцируется какими–то определенными обстоятельствами. Женщина–мать крайне редко не сдерживается в присутствии своих малолетних детей, к чему здесь нервные взрывы, ведь их можно попросту побить, наказать; другое дело взрослый сын, муж, любовник, которых женщине не удается подчинить себе, вот перед ними она самозабвенно предается неистовому отчаянию. Очень показательны истерические сцены Софьи Толстой; бесспорно, она не права в том, что никогда не стремилась понять своего мужа, и записи, сделанные ею в дневнике, не рисуют нам ее ни щедрой или великодушной, ни чувствительной или сердечной, ни чистосердечной, искренней, она вовсе не кажется привлекательной; однако, права она была или нет, сама ее ситуация была ужасной; всю свою жизнь она только и делала, что терпела, то упреки и обвинения, то супружеские объятия и материнство, оставаясь при этом одинокой; она была вынуждена вести образ жизни, навязанный ей мужем; когда новые решения Л. Толстого обострили конфликт, она оказалась безоружной перед враждебным ей волеизъявлением, которое она отвергала всей своей бессильной, беспомощной волей; тогда–то она и прибегает ко всякого рода комедиям протеста — ложные попытки самоубийства, ложные побеги, притворные болезни и т. д. и т. п., — отвратительным для окружающих, истощавшим ее самое; а между тем какой еще у нее был выход? Она не могла заставить молчать свои чувства, таить свой протест, и не было никакого другого эффективного способа их выразить.