Это патологический случай. Но у многих набожных женщин наблюдается глубокое смешение образа мужчины и Бога. Промежуточное положение между небом и землей чаще всего занимает исповедник. Он слушает кающуюся женщину, открывающую перед ним душу, земным ухом, но в его устремленном на нее взгляде сияет небесный свет. Это человек, сопричастный Богу, это Бог, присутствующий на земле в облике человека. Вот как г–жа Гийон описывает свою встречу с отцом Ля Комбом; «Мне казалось, что из самой глубины его души на меня нисходила благодать, которая затем возвращалась от меня к нему, так что и он испытывал то же самое». Благодаря вмешательству священника она вырвалась из холодности, от которой страдала в течение многих лет, в ее душе вновь запылал огонь. И весь свой длительный период набожности она прожила рядом с ним. Она признается: «Это было единое целое, до такой степени, что я не могла отделить его от Бога». Было бы очень поверхностно говорить, что в действительности, будучи влюблена в мужчину, она притворилась, что любит Бога. Она любила этого мужчину, потому что в ее глазах он был не самим собой, а кем–то другим. Так же как больная, описанная Фердьером, она безотчетно стремилась к высшему источнику ценностей. Именно к этому стремится любая верующая женщина. Мужчина–посредник зачастую нужен ей для того, чтобы вознестись к пустынным небе. сам, но она вполне может обойтись без него. Плохо отличая действительность от игры, сексуальный акт от магического действа, воображаемый предмет от реального, женщина проявляет удивительную способность телом ощущать Отсутствие. Гораздо более серьезно обстоит дело, когда, как это иногда случается, набожность накладывается на эротоманию. Эротоманка чувствует себя отмеченной любовью некоего верховного существа. Именно ему принадлежит инициатива в любовных отношениях, он любит ее более страстно, чем она его, он втайне от всех подает ей неопровержимые знаки своих чувств, он ревнует и раздражается и даже не останавливается перед наказанием, если его избранница не проявляет достаточной пылкости. Однако он никогда не появляется как реальный человек из плоти и крови. Все то же самое можно сказать о верующей женщине: Бог испокон веку лелеет душу, которую озаряет своей любовью. Для нее он пролил свою кровь, для нее готовит сияющие чертоги, и ей остается лишь с готовностью отдаваться пламенным чувствам.

Сегодня все признают, что эротомания может быть как платонической, так и сексуальной. Точно так же плоть в той или иной степени причастна к чувствам, которые верующая женщина посвящает Богу. Она выражает их так же, как это делают земные любовники. Созерцая изображение Иисуса, сжимающего в объятиях святого Франциска, Анжель де Фолинью услышала голос Христа, говорившего ей: «Вот как крепко я буду тебя обнимать, так крепко, что земными чувствами этого нельзя ощутить… я никогда не покину тебя, если ты меня любишь». Г–жа Гийон пишет: «Любовь не давала мне ни минуты покоя. Я говорила ему: возлюбленный мой, достаточно, оставьте меня». «Я стремлюсь к любви, пронзающей душу несказанным трепетом, лишающей чувств…» «Боже мой! Если бы самым чувственным женщинам ты дал испытать то, что испытываю я, они отвернулись бы от своих мнимых удовольствий для того, чтобы изведать истинное наслаждение». Вспомним знаменитое видение святой Терезы;

В руках у ангела было длинное золотое копье. Время от времени он пронзал им мое сердце так, что доставал до внутренностей. Когда он вынимал копье, казалось, что он вырывает внутренности, и от этого во мне вспыхивал жар божественной любви… Когда мой духовный супруг вынимает копье, которым он пронзил мне душу, я явственно чувствую, как боль проникает в самую глубину моего существа и разрывает его.

Иногда благочестиво замечают, что исступленно верующая женщина прибегает к эротическим выражениям из–за бедности языка. Но тело у нее тоже только одно, и поэтому она заимствует у земной любви не только слова, но и внешнюю форму поведения. Отдаваясь Богу, она ведет себя так же, как женщина, которая отдается мужчине. Однако это нисколько не умаляет ценности ее чувств. Когда Анжель де Фолинью становится вслед за порывами своего сердца то «бледной и иссохшей», то «тучной и краснолицей», когда она проливает потоки слез 1или простирается ниц, то все эти явления нельзя, конечно, рассматривать как чисто «духовные». Но объяснить их лишь ее чрезмерной «возбудимостью» — это все равно что говорить о «снотворных свойствах» мака. Тело ни в коем случае не может быть источником субъективного опыта, поскольку в своем объективном виде оно само олицетворяет субъект. Именно этот последний и переживает все состояния в целостности своего существования. Противники и почитатели религиозных подвижниц полагают, что сексуальное истолкование восторгов святой Терезы низводит ее до уровня истерички, Но истеричный человек теряет свое достоинство не потому, что его тело активно выражает наваждения, а потому, что он подвержен наваждениям, что его свобода парализована и уничтожена, Однако власть, которую факир может приобрести над своим организмом, не превращает его в раба. Движения тела могут выражать порыв к свободе. Тексты святой Терезы не позволяют двусмысленного толкования и доказывают правильность статуи Бернена, который изобразил святую изнемогающей от сокрушительного наслаждения. И тем не менее было бы неправильно считать, что в основе ее чувств лежит «сексуальная сублимация». В ней нет предварительного тайного сексуального желания, которое превращается в любовь к Богу. Влюбленная женщина также не испытывает предварительного, ни на кого не направленного желания, которое затем обращалось бы к тому или иному индивиду. Любовное смятение возникает в ней только тогда, когда появляется любовник, и сразу обращается на него. Так, в едином порыве святая Тереза стремится слиться с Богом и чувствует это слияние всем своим телом. Она не попадает в рабскую зависимость от своих нервов и гормонов, скорее следует восхищаться силе ее веры, проникающей в самую глубину ее плоти. В действительности

1«Слезы так жгли ей щеки, что ей приходилось смачивать лицо холодной водой», — пишет один из ее биографов.

ценность мистического опыта определяется не степенью его субъективного переживания, а его объективной значимостью. Экстаз почти одинаково проявляется у святой Терезы и Марии Алакок, однако значение их опыта глубоко различно. Тереза в интеллектуальном ключе ставит драматическую проблему отношений между индивидом и трансцендентным Существом. Она поженски пережила опыт, смысл которого выходит далеко за рамки любого объяснения, основанного на сексе, ее место рядом с Хуаном де ля Крусом. Но она — блестящее исключение. Послания ее менее выдающихся сестер сообщают лишь о сугубо женском видении мира и спасения; они стремятся не к трансцендентному, а к искуплению своей женственности 1.

Женщина прежде всего ищет в божественной любви то, что влюбленная ищет в любви мужчины; апофеоз своего самолюбования. С вниманием и любовью устремленный на нее взгляд высшего существа представляет для нее необыкновенную удачу. Будучи девушкой и молодой женщиной, г–жа Гийон постоянно мучилась желанием вызывать любовь и восхищение. Современная протестантская подвижница мадемуазель Be пишет: «Самое горькое для меня — это когда никто не относится ко мне с особым дружеским участием, не интересуется тем, что во мне происходит». Г–жа Крюденер до такой степени полагала, что Бог постоянно думает о ней, что, по рассказам Сент–Бёва, «в кульминационные моменты любовных игр стонала:«Боже мой, как я счастлива! Простите меня за такое чрезмерное счастье!»» Можно представить себе, какое опьянение охватывает самовлюбленную женщину, когда зеркалом ей служит все небо. Ее обожествленный образ вечен, как сам Бог, он никогда не померкнет, в то же время в своей горящей, трепещущей, утопающей в любви груди она ощущает душу, созданную, искупленную, лелеемую возлюбленным Отцом, Она одновременно обнимает и своего двойника, и самое себя, бесконечно возвышенную Богом. Следующие тексты святой Анжель де Фолинью ярко показывают это. Вот что говорит ей Иисус: Моя нежная дочь, дочь моя, возлюбленная моя, мой храм. Дочь моя, моя возлюбленная, люби меня, ведь я люблю тебя так сильно, так сильно, как ты не можешь любить меня. Вся твоя жизнь: то, что ты ешь, то, что ты пьешь, как ты спишь, — все нравится мне. При твоем посредстве я совершу великие дела в глазах народов; благодаря тебе я буду познан, благодаря тебе мое имя восславит множество народов. Дочь моя, супруга моя кроткая, я очень люблю тебя.

Или в другом месте; 1Следует отметить, что теологические размышления Екатерины Сиенской также имеют большое значение. И она являет собой в значительной мере мужской тип.

Дочь моя, к которой во мне столько нежности, сколько не может быть у тебя ко мне, моя отрада, сердце всемогущего Бога лежит теперь на твоем сердце… Всемогущий Бог вложил в тебя много любви, больше, чем в какую–либо другую женщину этого города, он сделал тебя своей отрадой.

И еще; Я так люблю тебя, что не замечаю больше твоих слабостей, мои глаза больше не смотрят на них. Я вложил в тебя бесценное сокровище.

Избранница не может не отвечать страстной любовью на столь пылкие откровения, нисходящие с такой высоты. Она пытается соединиться с возлюбленным, прибегая к приему, привычному для влюбленной женщины: к самоотречению. «У меня есть только одно дело: любить, забыть себя, отречься от себя», — пишет Мария Алакок. Экстаз выражает телесно это отречение от собственного «я»: она ничего не видит, не чувствует, забывает о своем теле, отвергает его. Сила самоотдачи, глубочайшая пассивность указывают на ослепительное и суверенное Присутствие. Квиетизм г–жи Гийон возводил подобную пассивность в систему: большую часть времени она проводила в состоянии, напоминавшем каталепсию, жила как во сне.

Большинство исступленно верующих женщин не удовлетворяются лишь пассивным посвящением себя Богу. Они стремятся к активному самоуничижению и достигают этого умерщвлением плоти. Конечно, аскетизм практиковался также монахами и верующими мужчинами. Но ожесточение, с которым женщина издевается над своей плотью, не сравнимо ни с чем. Мы уже видели, как неоднозначно женщина относится к своему телу, она ведет его к славе, подвергая унижениям и страданиям. Предназначенная для любовника в качестве вещи, удовлетворяющей его потребности в удовольствии, она превращает себя в храм, в идола; раздираемая болью при родах, она дает жизнь героям. Религиозная подвижница истязает свою плоть для того, чтобы иметь право притязать на нее. Доводя ее до гнусного состояния, она обращает ее в орудие своего спасения. Только этим можно объяснить странные эксцессы, которым предавались некоторые святые. Святая Анжель де Фолинью рассказывает, с каким наслаждением она пила воду, в которой только что омывала руки и ноги прокаженным: Эта вода наполнила нас такой нежностью, что весь обратный путь мы были преисполнены радостью. Никогда я не пила с таким наслаждением. У меня в горле застрял кусок чешуйчатой кожи, оторвавшейся от язвы прокаженного. Вместо того чтобы выплюнуть его, я с большим усилием его проглотила. Мне казалось, что я вышла от причастия. Я никогда не сумею выразить охватившую меня радость'.