На ночлег они остановились в амбаре в трех милях к северу от Прэтта, и Том то и дело просыпался из-за кошмаров, а потом будил Ника, чтобы тот его успокоил. К одиннадцати утра добрались до города Юка и нашли два хороших велосипеда в магазине «Спортивный и велосипедный мир». Ник, который уже начал приходить в себя после встречи с Джули, подумал, что закончить экипировку они смогут в Грейт-Бэнд, куда, по его расчетам, попадут не позднее четырнадцатого июля.

Но примерно без четверти три пополудни двенадцатого июля он заметил какое-то мерцание в зеркале заднего обзора, установленном слева на руле. Ник остановился (Том, который ехал сзади, витая в облаках, прокатил по его ступне, но он этого почти не заметил) и оглянулся. Источник мерцания взошел на вершину холма, словно дневная звезда, радуя и захватывая дух: Ник просто не мог поверить своим глазам. Пикап «шеви» какой-то древней модели – добрая старая детройтская железяка на колесах – медленно продвигался по федеральному шоссе 281, лавируя от одной обочины к другой между застывшими автомобилями.

Пикап подкатил к ним (Том энергично размахивал руками, но Ник так и стоял столбом, не слезая с велосипеда, поставив ноги на землю). Перед тем как водитель вылез на дорогу, Ник успел подумать, что сейчас увидит Джули Лори и ее злобную, торжествующую улыбку. В руках она будет держать ту самую винтовку, из которой стреляла по ним, и с такого расстояния промахнуться будет очень сложно. В злобе с отвергнутой женщиной не под силу тягаться даже демонам ада.

Но из автомобиля появился мужчина сорока с небольшим лет, в соломенной шляпе с залихватски заткнутым за синюю бархатную ленту пером, а когда он улыбнулся, его загорелое лицо покрылось сетью более светлых морщинок.

– Святой Иисус на карусели, рад ли я встрече с вами, ребята? – спросил он и сам же ответил: – Полагаю, что рад! Залезайте в кабину и давайте поглядим, куда мы едем.

Так Ник и Том повстречали Ральфа Брентнера.

«Он сходил с ума… детка, как будто ты этого не знаешь?»

Такая строчка была у Хьюи Смита по прозвищу Пианино [110] , раз уж об этом зашла речь. Давным-давно. Привет из прошлого. Хьюи Пианино Смит, помнишь? А-а-а-а, да-а-а-а-йо… гу-уба, гу-уба… а-а-а-а. И так далее. Остроумие, мудрость и социальный комментарий Хьюи Пианино Смита.

– На хрен социальный комментарий, – пробормотал он. – Хьюи Смит – это не моя история.

Годы спустя Джонни Риверс [111] записал одну из песен Хьюи, «Роковую пневмонию и буги-вуги-грипп». Эту запись Ларри помнил очень даже хорошо и думал, что она соответствует сложившейся ситуации. Старина Джонни Риверс. Старина Хьюи Пианино Смит.

– На хрен, – вновь компетентно высказался Ларри. Выглядел он ужасно – бледный, отощавший фантом, бредущий по шоссе в Новой Англии. – Дайте мне шестидесятые.

Само собой, шестидесятые, такие славные денечки. Власть цветов. «Очищаемся для Джина» [112] . Энди Уорхол с его стаканами с розовыми ободками и гребаными ящиками «Брилло». «Велвет андерграунд». Возвращение экземпляра из Йорба-Линды [113] . Норман Спинрад, Норман Мейлер, Норман Томас, Норман Рокуэлл и старина Норман Бейтс из мотеля «Бейтс», хе-хе-хе. Дилан ломает шею. Барри Макгуайр хрипит «Канун уничтожения». Дайана Росс занимает мысли всех белых подростков Америки. «Все эти прекрасные рок-группы, – заторможенно думал Ларри. – Дайте мне шестидесятые, а восьмидесятые заткните себе в зад. Если говорить о рок-н-ролле, шестидесятые стали последним взлетом Золотой Орды. «Крим». «Рэскелс». «Спунфул». «Эйрплейн» с вокалисткой Грейс Слик, соло-гитаристом Норманом Мейлером и ударником стариной Норманом Бейтсом. «Битлз». Которые. Умерли».

Он упал и ударился головой.

Мир погрузился в черноту, потом всплыл обратно яркими фрагментами. Ларри провел рукой по виску, и она вернулась, вымазанная кровью. Пустяки. Хренотень, как говорили в яркие и великолепные шестидесятые. А как еще оценить падение и удар головой в сравнении с тем, что последнюю неделю он не мог заснуть, не проснувшись от кошмара, и хорошими ночами считались те, когда крик не поднимался выше горла? Если кричишь вслух и просыпаешься от этого, испуг только усиливается.

Сны возвращали его в тоннель Линкольна. Кто-то шел за ним, только это была не Рита, а дьявол, и он подкрадывался к Ларри с мрачной, застывшей на лице улыбкой. За ним шел темный человек – не ходячий мертвяк, куда хуже любого ходячего мертвяка. Ларри бежал в медленной, вязкой панике кошмара, спотыкался о невидимые трупы, зная, что они смотрят на него остекленевшими глазами набивных чучел из своих гробов-автомобилей, которые застряли в застывшем транспортном потоке, хотя ехали совсем в другое место. Он бежал, но какой смысл бежать от темного дьявольского человека, черного мага, глаза которого видели в темноте, как ноктовизоры [114] ? И через какое-то время дьявол начинал подзывать его к себе: Иди сюда, иди сюда, Ларри, мы сделаем это вме-е-е-е-есте, Ла-а-а-арри…

Он чувствовал дыхание темного человека на своем плече и в тот самый момент вырывался из сна, выпрыгивал из сна, с криком, застрявшим в горле, как острая кость, или срывающимся с губ, достаточно громким, чтобы разбудить мертвого.

В дневное время видения блекли. Темный человек работал исключительно в ночную смену. В дневное время за него бралось Большое Одиночество, вгрызалось в мозг острыми зубками какого-то не знающего устали грызуна – крысы, может, ласки. Днем его мысли вращались вокруг Риты. Очаровательная Рита, женщина-контролер на дневной платной стоянке. Снова и снова он мысленно поворачивал ее, видел глаза-щелочки, напоминающие глаза животного, умершего в изумлении и боли, рот, который он раньше целовал, набитый зеленой блевотой. Она умерла так легко, ночью, в гребаном спальном мешке, который они делили на двоих, а теперь он…