— «Гнев — начало безумия», — сказал Цицерон, — мрачно пробормотал Серёга и закашлялся.

Сдав дежурство, я побежал к отцу и передал все, что слышал на станции. Призыв к забастовке уже не был секретом, и скрывать его от отца не было надобности.

Выслушав мой рассказ о том, как встретили воззвание Всероссийского стачечного комитета на линии, отец вздохнул:

— Что будет с Расеей?.. Куда повернут ее, матушку? Каждый за свое держится, сынок. Все перемешалось, перепуталось. Вон сколько поднялось партий, а какая из них главная — не сразу разберешь. Вот люди и опасаются. Хватишь, гляди, не за ту вожжу — ну и пошла телега вверх колесами. Цари триста лет правили, давили народ, а когда царю дали по шапке — ну и колыхнулись люди кто куда, кто больше пообещает…

— А про Ленина верно? Что он наведет порядок? — спросил я.

Отец подумал, ответил:

— Должно быть, верно… Кому же еще. Ведь он за беднейший народ стоит…

Так снова мы поменялись с отцом ролями. Книги и работа на станции насыщали меня многими мыслями и житейским опытом — за подведением итогов я по-прежнему обращался к отцу. У него было удивительное чутье и умение просто и: ясно обобщать мои наблюдения, угадывать, на чьей стороне правда…

В начале октября я вместе с другими тремя учениками съездил в управление дороги и выдержал экзамен. Я отличился: вместо требуемых ста двадцати знаков в минуту выбил сто шестьдесят и принял с ленты сто сорок — это считалось высоким классом. При всем этом я уже делал первые попытки в приеме на слух.

— Будешь сыпач и слухач, — поощрительно улыбнулся экзаменовавший меня старый управленческий телеграфист. — Только помни: все сыпачи и слухачи — отчаянные пьяницы. Не боишься?

Я ответил с уверенностью:

— Не боюсь. Я пить не буду.

— Врешь. Загонят тебя куда-нибудь на глухой «кабачок»— поневоле запьешь с тоски. Ну, поезжай, новоиспеченный кандидат, и служи на здоровье.

Я вернулся домой со свидетельством телеграфиста-морзиста второго разряда. Обожженный солнцем, шелушащийся нос мой сразу поднялся вверх на целый вершок выше прежнего.

Мать обняла меня и поцеловала в вихрастую голову. Отца не было дома — он, как и полагалось после скудного медосборного сезона, плотничал у тавричан.

Теперь оставалось только сшить себе за собственные деньги, которых у меня не было, телеграфную форму или получить неказистую, из дешевой бумажной материи, казенную и стать обладателем одеяния, о котором, поглядывая на других молодых щеголей-телеграфистов, я мечтал. Но мне не повезло. Стать железнодорожным франтом и хотя бы натянуть на себя скромную форменную тужурку и картуз с гербом мне не довелось: налетел, закружил такой вихрь, что было, не до формы, не до кокарды и канареечных кантов.

Десять дней я разгуливал с гордым сознанием собственной значительности. Мне казалось, я вырос на целую голову. И вот Ананий Акимович, добродушно улыбаясь, вручил мне телеграмму начальника дистанции связи: «Кандидата телеграфа (впервые на телеграфном бланке появилась моя фамилия) командируйте в Таганрог замещения больных. Телеграмма служит билетом проезда».

Я примчался домой с криком:

— Меня командируют! Меня командируют! Живо собираться!

Мать с тревогой спросила:

— На сколько дней? Сыночек, что же я тебе дам на дорогу?

— Что есть, то и давай, — храбро ответил я. — А я буду в Таганроге несколько дней.

Радуясь и сокрушаясь, мать так же, как собирала меня когда-то в школу, положила в сумку краюшку хлеба, десяток соленых огурцов, помидоров. С этим провиантом, без единой копейки в кармане, нимало не задумываясь над тем, надолго ли хватит мне моих запасов, я явился вечером на станцию.

Осенний нудный дождик кропил облетевшие голые тополя, пустынный перрон, покрытые ржавчиной рельсы. С моря задувал резкий ветер, острыми, холодными каплями покалывал щеки.

Далеко на западе, над морским заливом, загадочно и, как мне казалось, враждебно помигивали хорошо видные из нашего хутора огни города. Ими я часто в тихие, ясные вечера любовался и мечтал о путешествиях в далекие страны.

Теперь этот город должен был стать для меня чем-то вроде первого причала в далеком плавании.

Я зашел в аппаратную. Дежурил Алексей Домио, по движению — Серёга Хоменко, помогал телеграфисту ученик Иван Каханов. Теперь он меньше поучал меня, а, наоборот, часто просил совета, как скорее научиться работать на аппарате, — ведь я опередил его в этом деле на целых два месяца.

Увидев меня, он подошел. В глазах его были недоумение, испуг.

— Ну, Ёрка, начинаешь ты служить в разгар больших событий.

— Каких? — беспечно спросил я.

— В Петрограде опять революция. Большевики взяли вчера власть. Временное правительство свергнуто. Керенский бежал…

— Что ты говоришь! — невольно вскрикнул я.

— Финита ля комедия! — отозвался из соседней комнаты Хоменко. — У власти — большевики! А у нас все по-старому — атаман Каледин.