Уже вечерело, когда в сопровождении станового Порфирий и Лиля подошли к пустынному, плоскому берегу залива. Стражник при шашке сидел на камне. Он встал при приближении приехавших и поднял рогожи.

Полуобнажённое смрадное тело лежало на песке.

Это не могла быть Вера. Вообще невозможно было определить, кто это был. Тёмные пятна полного разложения покрывали зеленоватое тело. Волосы совершенно сошли с головы, и череп был обнажён. Глаза провалились, и нос запал. Только светлые, яркие, блестящие зубы, видневшиеся из источенных тлением губ, говорили, что труп принадлежал молодой и здоровой женщине. Зубы были похожи на Верины зубы. Нестерпим был трупный запах. Он более всего мешал поверить, что это могла быть Вера.

Остатки платья – тёмная юбка, изорванная о камни, простые чулки, башмаки, совершенно рыжие от долгого пребывания в воде, – всё это настолько утратило цвет и форму, что только тщательное исследование их могло установить качество и цвет материала. На такое исследование ни у Порфирия, ни у Лили не хватило духа.

Молча стояли они оба над трупом. Пресная вонь тления застревала в ноздрях. Она потом долгие дни преследовала Порфирия и Лилю.

– Нет, это не Вера, – решительно сказал Порфирий. – Я не допускаю мысли, что это – Вера.

И про себя вспомнил, как и там, на горталовской траншее, он тоже отказался признать в изуродованном теле своего милого Афанасия.

– Так разрешите – к погребению? – спросил становой.

Порфирий ещё раз бросил взгляд на труп. Обнажённый череп точно смеялся белыми зубами и был страшен. Удушающий запах шёл от тела. «Это – Вера?»

Шейные позвонки торчали сквозь порванную местами кожу. Ужасна была смерть в своём разрушении.

– Конечно, к погребению, – быстро сказала Лиля.

Она чувствовала, что сейчас лишится чувств от трупного запаха.

Порфирий внимательно разглядывал труп. Зубы были положительно Верины.

– Да… К погребению, – раздумчиво и как бы колеблясь сказал Порфирий.

Весь долгий путь Порфирий и Лиля молчали. И только в Петергофе, когда сели в уютное, продушенное Лилиными духами тесное купе, запряжённое парою рыжих кобыл с короткими хвостами, Порфирий тихо сказал:

– А что, если это и точно – Вера?

– Что ты! – воскликнула Лиля. – Такой запах! Я и ужинать сегодня не буду… Какой ужас! А ты! Вера!!

Прошло два года. Шло благополучное, твёрдое, сильное царствование императора Александра III. Европа благоговела перед Россией. Англия поджала хвост.

Афиноген Ильич умер от тоски и бездействия. Он не подошёл к новому царствованию. Над ним реяли тени Бисмарка и Мольтке – а немцы были не в моде. С потерей внучки он остался совсем одинок. Лиля, правда, была трогательной невесткой и часто навещала его, но живого, близкого человека в самом доме не было. В полном сознании, исповедавшись и причастившись, соборовавшись под чтение отходной, со свечою в руке отошёл в вечность старый генерал-адъютант, и только Флик и Флок в полной мере ощутили его уход из жизни.

Красивая была смерть, и такие же красивые и богатые были похороны. Великие князья, генералитет провожали покойного до Александро-Невской лавры. Гремела музыка, били барабаны. Большой войсковой наряд сопровождал гроб.

– Генерала хоронят, – говорили в толпе любопытных.

Порфирий был произведён в генералы и получил назначение губернатором в далёкую окраину – это было очень видное и самостоятельное место. Перед отправлением к месту службы он взял двухмесячный отпуск и решил совершить паломничество ко Святым местам, в Палестину.

Паломничество это состояло в том, что они с женою сначала ехали до Одессы в купе первого класса, потом в отдельной каюте нового прекрасного пассажирского парохода «Царь» Русского общества пароходства и торговли, с остановками в лучших отелях, до Яффы, а в Иерусалиме были прекрасно устроены в Горней женской обители у матушки-настоятельницы. Эта новая Горнея обитель была основана на том месте, где, по преданию, находился во времена Спасителя дом Захарии и Елизаветы, куда приходила Божия Матерь – «вставши же Мария во дни сии, с поспешностью пошла в нагорную страну в город Иудин и вошла в дом Захарии и приветствовала Елизавету…» [228]

Здесь окружили Порфирия и Лилю такие дивные, святые воспоминания, что сердца их растопились, и стали они верить в чудо.

Только что кончилась литургия. Чинными рядами выходили монахини из светлого храма и спускались через сад к трапезной.

Блестящий гравий хрустел под их лёгкими шагами. Стройные кипарисы, раскидистые смоковницы, цветущее алыми цветами гранатовое дерево, алоэ, воздушные эвкалипты, палево-жёлтые розы, богато цветущие вдоль каменной ограды дикого камня, – всё сверкало и благоухало под знойным палестинским солнцем. Синее небо было такого голубого цвета, что графиня Лиля глаз не могла оторвать от него. Казалось, что святость мест, освящённых пребыванием здесь Сына Божия, отразилась и на природе.