Княжич ехал шагом и думал с тоской и болью, что каждый из них дошел до такой крайности, когда человек уже становится зверем. И страшно ему было не их, а своего бессилия перед этой бедой.

На Городище он рассказал кормильцу о разговоре с архиепископом.

— Что ж, Спиридон прав, — вздохнул кормилец. — Замирять надо землю. Ибо без ратей забот хватает ныне. Разбежится смерд, перемрет — кто по весне орать землю станет?

Сразу после обеда на Городище полагалось почивать. И на этот раз, отобедав, княжич ушел в свои покои и уснул.

Проснулся он ввечеру и тут же сел за грамоту своему отцу. Писал княжич подробно, подолгу обдумывая каждую строку, чтобы мысль была не только ясна, но убедительна, и чтобы на грамоте не было помарок, которые терпеть не могли ни князь, ни сам княжич.

Когда стемнело и уж плохо видать буквы стало, Александр позвал Ратмира и велел принести огня.

Ратмир ушел, но вскоре ворвался в покои и крикнул тревожно:

— Ярославич, Новгород в огне!

— Как… в огне?

— Горит! Горит весь. Бежим в сени, оттуда все видать.

Они кинулись по темным переходам в княжеские сени. Столкнулись на лестнице нос к носу с кормильцем.

— Вы куда? — спросил Федор Данилович.

— В сени. Оттуда пожар зреть.

Когда они вбежали в сени, пять окон, выходивших на город, были залиты тревожным заревом пожара.

Пылал Славенский конец города, и поскольку он был ближе к Городищу, отсюда казалось, что горит весь Новгород. С каждым мгновением огонь разрастался вширь и ввысь. Тревожный набат доносился из города.

— То не случай, а злой умысел, — сказал Федор Данилович. — Голодные ищут жита и зажигают богатые дворы, дабы в суматохе поживиться.

— Но ведь зажигальникам смерть на месте, — сказал Ратмир.

— Стало быть, голод сильнее страха смерти. Кабы на нас сия беда не грянула…

— Могут и нас зажечь? — спросил Александр.

— Могут, Ярославич, все могут сотворить люди, потерявшие от голода разум.

Кормилец ушел. Княжич и Ратмир молча стояли у окна, завороженные жуткой картиной полыхающего города. Горело торжшце, горели церкви Ярославова дворища, полыхали целые улицы. Широкое зеркало воды отражало гигантское пламя, и отрокам чудилось страшное — горит сам Волхов.

Великой болью полнилось сердце юного наместника.

А пламя подымалось к небу, уничтожая и город, и людей, не щадя виноватых и правых, голодных и сытых.

Ловчий Стоян сам выбрал место для княжича, поставив его за толстым корявым дубом.

— Запомни, Ярославич, — наказывал он. — Не спеши, в лоб не бей, все одно не пробьешь. Дай ему поравняться с собой, а тогда бей под ухо або под лопатку. Не промахнись, худо будет.

— Постараюсь.

Стоян, еще раз осмотрев позицию княжича и убедившись в ее надежности, тихо ушел. Он свернул к пушистой елочке, где поставлен был Ратмир.

— Ты вот что, Ратмирка, — обратился к нему ловчий. — Стань поближе к княжичу, но чтоб он не видел тебя. Чуешь? А если выйдет вепрь на княжича, тут-то готов будь. И коли что, не мешкай. Вепрь — скор зверь, вмиг княжичу кишки выпустит.

— Свят, свят, свят, — испуганно закрестился Ратмир. — Чего мелешь?

— Не мелю, а знаю. И копьем тогда лучше не пользуйся, бей кинжалом под лопатку. Зубами рви, а княжича не дай задрать. Чуешь?

— Чую.

Заметив испуг в глазах Ратмира, Стоян понял, что достаточно страху нагнал, и решил ободрить.

— А вепря не боись, он, чай, тоже тварь живая, свинья и свинья. Уязвить легко и даже просто. Главное, не промахивайся. Он крепок осенью, а сейчас весна.

Ловчий ушел, и окрест наступила полная тишина.

Ратмир осторожно прокрался к кустам, куда указал ему Стоян. Он старался и дышать даже тише, чтобы не услышал его Александр.

Ратмир знал, что с другой стороны от княжича находится Рача; он не впервой на таком лове, вепрей бивал уже, и это успокаивало юношу: втроем и с чертом управимся! Тьфу, тьфу!

Тишина была долгой, утомительной. Но вот вдали прозвучал рог, и сразу оттуда послышались вопли и свист кличан [66] .

Александр стоял за дубом, не спуская глаз с мелкого орешника, откуда должен был появиться зверь. Кличане заходили дугой, стараясь тем самым направить кабана точно на княжича. Их крики, хлопки, свист приближались.