— Мальчик, мальчик, ты даришь этот мир темным силам, — пробормотала Вальпурга. — Оба моих сына оказались не на той стороне. Но не мне говорить тебе, что делать. Ты принял решение до того, как спустился ко мне, — она вздохнула. — Человек… есть союз души и тела, разделение которых производит смерть. [7] Твой союз распался, — и она замолчала, чтобы завтра с утра стать прежней — крикливой, вздорной старухой, не переносящей грязнокровок, магглолюбцев и предателей крови. Но она будет ждать, ждать того момента, когда мальчик переступит последний рубеж. Возможно, это случится сейчас, возможно, завтра или через полгода, но случится. Когда перестаешь замечать окружающих — это первый шаг к одиночеству. Когда думаешь только о покинувших тебя — последний… [8] , последний шаг перед тем, как вступить на путь, с которого обратной дороги уже нет. Впереди только Смерть.

Следующее утро прошло в криках, суматошном движении — в сборах на поезд. Уизли, как обычно, не были готовы к отъезду в школу, а вот Гарри, ко всеобщему удивлению, собрался задолго до 1-го сентября. И сейчас, слегка улыбаясь, он наблюдал за остальными обитателями особняка Блэков. И если бы кто-нибудь удосужился чуточку внимательней на него посмотреть, то заметил бы, что улыбка эта какая-то странная — неживая, словно приклеенная. Но все были слишком заняты, чтобы увидеть, насколько же изменился мальчик. Или они просто никогда не пытались увидеть его чувств. Кто знает?

Они чуть не опоздали. Впрочем, как всегда. На счастье, нашлось свободное купе. Рон и Гермиона, как старосты, виновато взглянув на него, покинули друга, а тот, тяжко вздохнув, вытащил из сундука книгу, которую прихватил утром со стола на кухне.

Произвольно раскрыв ее, Гарри погрузился в чтение, совершенно не воспринимая того, что читает.

«Предательство уже указывает на любовь. Нельзя предать знакомого» [9] , - фраза неожиданно привлекла его внимание. Он стал пробегать глазами предложения, пытаясь вникнуть в их смысл. «Предатели предают в первую очередь самих себя» [10] , - эти слова вызвали у юноши горькую улыбку.

Мой разговор с матерью Сириуса… Мне кажется, что мне все приснилось, но я помню каждое слово. Почему она увидела то, чего не заметил больше никто? Она сказала, что мое желание — это трусость. Но ведь это также и предательство. Если я брошу всех, кто столько для меня сделал, значит, я предатель? Да, предатель. И что? Почему меня не волнует, что я трус и предатель, что я готов так легко сдаться и просто уйти? Почему?

Когда случилось так, что я перестал мечтать? У Дурслей я всегда мечтал. Я мечтал, что однажды придет какой-нибудь мужчина и скажет, что он мой отец, что теперь все будет хорошо. Я мечтал хоть однажды найти под подушкой настоящий подарок. У меня всегда были мечты и желания. Почему теперь их нет? Когда я перестал чувствовать? Когда перестал мечтать? Я и сам этого не заметил.

Я всегда старался не показывать, как мне больно. И что теперь? Теперь я уже настолько привык улыбаться, когда внутри одна только боль, что уже ничего другого не умею. Почему я не могу пойти к Дамблдору или Сириусу и сказать им, как мне на самом деле плохо? Может быть, потому, что я не верю, что они меня услышат? Ведь я пытался им сказать. Правда, пытался.

Как же хочется просто закрыть глаза и уснуть и больше никогда не просыпаться.

Я еду в Хогвартс… Не так давно этот замок был для меня домом. Туда я стремился всей душой и сердцем. И когда же я перестал чувствовать зов этого замка? Когда перестал считать его домом? В прошлом году? Иди еще раньше? Как можно считать домом то место, где вся твоя жизнь — это борьба за выживание? Я так устал. И я не хочу в Хогвартс. Меня там не ждет ничего хорошего. Я точно знаю. Ведь там всегда случается что-то плохое. Почему этот год должен быть исключением?

И директор… Он меня боится? Почему? Почему он так старательно отводит от меня взгляд? Почему старается находиться рядом со мной минимальное количество времени? Они думают, я этого не замечаю? Я, может быть, пока еще ребенок, но не дурак же.

Не хочу туда! В любое другое место, только не туда. Господи, даже к Дурслям, только не в Хогвартс.

Его взгляд снова опускается на раскрытую книгу. Глаза пробегают по строчкам. «Из тех, кто может тебя предать, самый вероятный — ты сам» [11] . Гарри горько усмехнулся. Да, он был согласен с этим изречением, как и с двумя другими. Без сомнений, это леди Блэк подсунула ему книжку через Кричера. Она пыталась его отговорить от опрометчивого и глупого поступка? Может быть.

В купе вернулись друзья. Не преминул почтить их своим вниманием и слизеринский принц. И только тут Гарри понял, насколько же ему тяжело изображать гнев, ярость, да и вообще какую-то реакцию. Малфой всегда вызывал в нем бурю, желание со всей силы съездить по этой смазливой мордашке, подправив ему аристократический нос. А сейчас? Он еле заставил себя отреагировать по обыкновению. К Малфою осталось только равнодушие. Не будь здесь друзей, Гарри так бы и смотрел в окно, совершенно игнорируя присутствие в купе слизеринцев. Это должно было бы его напугать. Но не напугало. Ему было все равно. Уже совершенно все равно. Он устал.

«Время человеческой жизни — миг; ее сущность — вечное течение; ощущение смутно; строение всего тела бренно; душа неустойчива; судьба загадочна; слава недостоверна. Одним словом, все, относящееся к телу, подобно потоку, относящееся к душе — сновидению и дыму. Жизнь — борьба и странствие по чужбине; посмертная слава — забвение. Но что же может вывести на путь? Ничто, кроме философии» [12] , - Гарри обдумывал эти слова, пока ехал в карете, и потом, когда сидел в Большом зале. Они запали ему в душу. Он уже почти принял решение, почти… Но появилась она.