— У него благородная натура, и о тебе он судил по ней.

Бен-Гур взял руку, все еще державшую его запястье.

— Если ты знаешь его так близко, прекрасная египтянка, скажи, сделал бы он для меня то же, поменяйся мы местами? Отвечай перед лицом Исиды! Во имя истины!

Его прикосновение и взгляд были требовательны.

— Но, — начала она, — он же…

— Римлянин, хотела ты сказать. А я — еврей и не должен мерить его обязанности перед собой своими обязанностями перед ним, будучи евреем, я должен простить свой выигрыш, потому что он римлянин. Если ты не все сказала, дочь Балтазара, говори скорее, ибо, клянусь Господом Богом Израиля, кровь во мне готова закипеть, и тогда я забуду, что передо мной женщина, и прекрасная! Я могу увидеть в тебе лишь шпиона, служащего хозяину, тем более ненавистному, что он — римлянин. Говори же скорее!

Она вырвала руку, отступила назад, на освещенное место, и вся ее порочная натура вылилась во взгляде и голосе.

— Подонок! Как смел ты думать, что я могу любить тебя, раз увидев Мессалу! Такие, как ты, рождены прислуживать ему. Он готов был удовлетвориться возвращением шести талантов а я говорю, что к шести ты добавишь двадцать — двадцать, слышишь ты? Ты недостоин поцеловать мой мизинец, а разве, служа ему, я не таскалась за тобой, не изображала нежность, не терпела тебя?

Ты заплатишь за это! Этот купец распоряжается твоими деньгами. Если завтра к полудню он не получит от тебя указание выплатить Мессале двадцать шесть талантов — ты запомнил сумму? — встретишься с господином Сежанусом. Будь благоразумен и — прощай.

Она пошла к двери, но Бен-Гур загородил дорогу.

— Старый Египет жив в тебе, — сказал он. — Увидишь ли ты Мессалу завтра или послезавтра, здесь или в Риме, передай мои слова. Скажи, что я вернул деньги, которые он украл, ограбив имение моего отца, скажи, что я выжил на галерах, куда он послал меня, и в силе своей радуюсь его нищенству и бесчестию, скажи, что я считаю его увечье проклятием Господа Бога Израиля, более смерти подходящим за преступления над беззащитными, скажи ему, что мои мать и сестра, которых он послал в камеру крепости Антония на смерть от проказы, живы и здоровы благодаря власти Назорея, которого ты презираешь, скажи, что, наполняя чашу моего счастья, они возвращены мне, и что отсюда я иду к их любви, которую полагаю более, чем сладостным возмещением нечистым страстям, которые ты уносишь ему, скажи ему — это порадует тебя, демон злокозненности, равно, как и его, — что когда господин Сежанус протянет руку за моим состоянием, он схватит пустоту, ибо наследство дуумвира, включая виллу в Мизене, продано, а деньги растеклись по рынкам всего мира векселями, что этот дом, товары, корабли и караваны, приносящие в руках Симонида царские прибыли, защищены императорской охранной грамотой — за нее была предложена хорошая цена, и Сежанус предпочел разумный подарок большему улову из моря крови и грязи, скажи ему, что я не посылаю проклятия на словах, ибо лучшим выражением моей неумирающей ненависти я посылаю ему ту, которая заменит все проклятия, и когда он увидит тебя, повторяющей мои слова, дочь Балтазара, римская проницательность подскажет ему, что я имел в виду. А теперь иди — и я пойду.

Он провел ее до двери и церемонно придержал портьеру.

— Мир тебе, — сказал он в удаляющуюся спину.

Бен-Гур покидал гостиную далеко не с той живостью, с какой входил. Открытие, что человек со сломанной спиной может сохранять деятельный ум, следовало обдумать.

Поскольку задним числом нетрудно заметить приметы обрушившейся беды, мысль, что он даже не заподозрил египтянку в пособничестве Мессале, а годами все более отдавал в ее власть себя и друзей, тяжело ранила самолюбие. «Ведь я помню, — говорил он себе, — что она ни словом не упрекнула римлянина у Кастальского ключа! Помню, как восхищалась им на озере в Пальмовом Саду! И — конечно — он остановился и ударил себя в грудь, — загадка со свиданием во дворце Идерна — не загадка более».

Заметим, однако, что ранено было самолюбие, а к счастью от таких ран умирают редко, и даже болеют недолго. Тем более, что Бен-Гур имел к кому направить мысли, ибо вот уже он восклицает: «Слава Богу, я освободился наконец от этой женщины! Теперь я вижу, что не любил ее!»

И будто сбросив, по крайней мере, часть груза, он пошел бодрее. Добравшись до террасы, откуда одна лестница вела вниз, во внутренний двор, а другая — на крышу, он избрал последнюю. На верхней ступеньке новая мысль заставила его остановиться.

— Мог ли Балтазар быть соучастником в этой игре? Нет! Лицемерие редко совместимо с сединами. Балтазар — праведник.

Утвердившись в этом мнении, он ступил на крышу. Над головой стояла полная луна, но не она, а огни на улицах и площадях города освещали небо, воздух же был заполнен древними псалмами, простая гармония которых не могла не заставить его прислушаться. Бесчисленные голоса, выводившие ее, казалось, говорили: «Вот, сын Иуды, мы подтверждаем свое благоговение перед Господом Богом, и верность земле, которую он дал нам. Пусть придет Гедеон, Давид или Маккавеи — мы готовы!»

Это было только вступлением, ибо далее он увидел Назорея — в определенном настроении мозг склонен к видениям.

Кроткое лицо Христа не оставляло его, пока он пересекал крышу, и не было там намека на войну, но лишь покой предзакатного неба, вызывающий старый вопрос: «Что за человек Назорей?»

Бен-Гур подошел к северному парапету и глянул вниз, затем повернулся и машинально двинулся к летнему дому.

— Пусть делают, что смогут, — говорил он. — Я не прощу римлянина. Не буду делить с ним свое состояние и не побегу из города отцов. Прежде призову Галилею и приму бой здесь. Смелые дела привлекут на нашу сторону другие племена, и возвеличивший Моисея найдет им вождя, если не подойду я. Если не Назорей, то кто-нибудь другой из многих готовых умереть за свободу.

Летний дом был погружен в полумрак. На полу лежали тончайшие тени колонн. Заглянув, молодой хозяин увидел кресло Симонида, стоящее так, чтобы открывался наилучший вид на город.

— Старик вернулся. Я поговорю с ним, если он не спит.

Он зашел и тихо приблизился к креслу. Заглянув через спинку, он увидел Эсфирь, спящую, свернувшись калачиком — маленькая фигурка под одеялом, обычно укрывавшим отцовские колени. Дыхание было неспокойно. Однажды его прервал глубокий вздох, закончившийся всхлипом. Что-то, быть может, одиночество, в котором он нашел девушку, навело на мысль, что этот сон — отдых от грусти, а не усталости. Природа великодушно посылает такое облегчение детям, а он привык считать Эсфирь ребенком. Он положил руки на спинку кресла и задумался.