Когда солнечный свет пролился на распятых, мать Назорея, ученик, верные женщины из Галилеи, центурион с солдатами и Бен-Гур со своими друзьями — вот и все, кто остался на горе. У них не было времени наблюдать за бегством — слишком громким был призыв позаботиться о самих себе.

— Сядь здесь, — сказал Бен-Гур Эсфири, устраивая ей место у ног отца. — Закрой глаза и не поднимай головы, положись на Господа и правый дух того человека, столь ужасно убитого.

— Нет, — сказал Симонид, — отныне будем называть Его Христом.

— Да будет так, — отозвался Бен-Гур. В это мгновение волна землетрясения достигла горы. Ужасно было слышать вопли разбойников на раскачивающихся крестах. Пошатнувшись, Бен-Гур успел взглянуть на Балтазара, неподвижно простершегося на земле. Он подбежал к старцу и позвал — никакого ответа. Праведник был мертв! Бен-Гур вспомнил крик, прозвучавший ответом на последний крик Назорея. Тогда он не оглянулся, но позже всегда был уверен, что дух египтянина последовал за духом его Учителя через границу райского царства. Дело было не только в крике. Если вера была достойно награждена в Гаспаре, а любовь — в Мельхиоре несомненно, должен быть особо отмечен тот, чья долгая жизнь в таком совершенстве явила сочетание Веры, Любви и Праведных Трудов.

Слуги Балтазара бросили своего господина, но когда все закончилось, старца в его паланкине принесли в город два галилеянина.

Печальной была процессия, вошедшая в южные ворота дворца Гуров на закате того памятного дня. В тот же час было снято тело Христа.

Останки Балтазара принесли в гостиную. Слуги в доме разразились рыданиями, ибо этого человека любили все, но, увидев лицо покойного и улыбку на нем, они осушили слезы, говоря:

— Сейчас он счастливее, чем утром.

Бен-Гур не доверил слуге сообщить Ире о потере отца. Он отправился сам, чтобы привести ее к телу. Он представлял себе ее скорбь — она останется одна во всем мире, нужно простить и пожалеть ее. Он подумал, что не спросил утром, почему она не пошла со всеми, вспомнил, что не думал о ней, и теперь, охваченный стыдом, готов был на все, чтобы загладить вину, тем более, что сейчас должен был обрушить на нее такое горе.

Он дернул занавес на ее двери, и хотя за ним громко зазвонили колокольчики, ответа не было, он позвал ее по имени, потом еще раз — без ответа. Он отодвинул занавес и вошел — ее не было в комнате. Он торопливо поднялся на крышу — не было и там. Он спрашивал слуг — никто не видел ее с утра. Обыскав весь дом, Бен-Гур вернулся в гостиную, и занял место у покойного, где должна была быть она, и еще раз подумал, как милостив Христос к своему старому слуге. У порога рая оставлены скорби и потери этой жизни, они забыты теми, кто вошел туда.

Когда уже улеглась печаль похорон, на девятый день после исцеления, как требовал закон, Бен-Гур привез домой мать и Тирзу, и с этого дня в доме два самых священных для людей имени всегда звучали в молитвах рядом:

БОГ ОТЕЦ И ХРИСТОС СЫН.

Прошло около пяти лет после распятия. Эсфирь, жена Бен-Гура, сидела в своей комнате на прекрасной вилле близ Мисен. Был полдень, теплое итальянское солнце согревало розы и виноград за стенами. Все в комнате было римским, кроме одежды Эсфири — одежды еврейской матери. Тирза и двое детей играли на львиной шкуре на полу, и стоило увидеть заботливый взгляд Эсфири, чтобы понять, чьи это дети.

Время было щедрым к этой женщине. Она была прекраснее, чем прежде, а став хозяйкой прекрасной виллы, воплотила свою старую мечту.

Вошел слуга.

— Женщина в атриуме хочет поговорить с хозяйкой.

— Пусть войдет. Я приму ее здесь.

Тут же появилась незнакомка. Увидев ее, еврейка встала и хотела заговорить, но вдруг запнулась, изменилась в лице и наконец отступила, сказав:

— Я знала тебя когда-то, добрая женщина. Ты…

— Я была Ирой, дочерью Балтазара.

Эсфирь справилась с удивлением и приказала слуге принести стул для египтянки.

— Нет, — холодно сказала Ира, — я сейчас уйду.

Две женщины смотрели друг на друга. Мы знаем, какой стала Эсфирь — прекрасная женщина, счастливая мать и жена. С ее же бывшей соперницей судьба обошлась совершенно иначе. В высокой фигуре сохранилось что-то от былой грации, но порочная жизнь оставила следы на всем. Лицо стало грубым, большие глаза покраснели, под ними набрякли мешки, цвет ушел со щек. С тонких губ не сходила циничная улыбка, и на всем лежал знак преждевременной старости. На ней была плохая и грязная одежда. Дорожная грязь покрывала сандалии. Ира нарушила неловкое молчание.

— Это твои дети?

Эсфирь взглянула на них и улыбнулась.

— Да. Хочешь поговорить с ними?

— Я испугала бы их, — ответила Ира. Она подошла ближе к Эсфири и, видя, что та вздрогнула, сказала: — Не бойся. Передай мои слова мужу. Скажи, что его враг мертв, что за несчастья, которые он мне принес, я убила его.

— Его враг?

— Мессала. Скажи еще своему мужу, что за худые замыслы против него я наказана так, что даже он должен пожалеть меня.

Слезы подступили к глазам Эсфири, и она хотела заговорить.