— Арестованные в здании остались? — спросил его суровый голос. — Быстро отвечай!

— Двое.

— Где они?

— В подвале, — ответил полицай.

— Ты кто?

— Я? Ну… рядовой полицай.

— А где комендант Гарабец?

Полицай почти шепотом ответил:

— Пополз вдоль забора, он раненый, далеко не уполз еще.

— Мигом в подвал! — приказал полицаю суровый голос. — Если спасешь заключенных, получишь свободу. Быстро!

Когда полицай вбежал в горящий дом, Михаил послал двоих партизан в ту сторону, куда уполз комендант.

Через некоторое время вместе с клубами дыма из дверей комендатуры выбежали трое.

Михаил послал двух партизан навстречу бегущим из огня.

У арестованных хватило сил только вырваться из горящего здания. За калиткой они попадали, вконец обессиленные. Партизаны и выведший их полицай помогли этим людям перейти улицу. Это были совсем юные парни, с избитыми до синевы лицами, с окровавленными руками. Их усадили на лавочке возле дома, освещенного пожаром.

— Товарищи! — обратился Михаил к измученным парням. — Скажите мне правду, этот, что вывел вас, рядовой полицай или комендант?

— Писарь, — в один голос ответили бывшие узники.

— Он над людьми издевался?

— При мне он только записывал, что я отвечал коменданту, — ответил один.

То же самое подтвердил и другой.

— Товарищ командир! — издали послышался голос подбегающего Саши. — Ведут самого Гарабца!

— Потерпите еще минутку, братцы, — обратился Михаил к освобожденным. — Надо опознать коменданта. И мы вас отвезем к нашему врачу…

Голова упрямо свешена на грудь к правому плечу. Край нижней губы злобно закушен. Левая бровь дико вздернута.

Таким предстал комендант речицкой полиции, когда его привели.

— Это и есть Гарабец? — спросил Михаил освобожденных парней.

— Он, гад! — ответили те в голос.

— Судите его сами, товарищи! — опять к бывшим арестантам обратился Михаил. — Вы лучше нас знаете его преступления и меру наказания.

— Одного расстрела этому гаду мало! — ответил один из парней.

— И повесить его мало, — отворачиваясь, процедил второй. — Мучить его надо столько, сколько он мучил людей.

— Мы народные мстители, — сказал Михаил. — Но мы не фашисты — мучить не умеем. Повесить его вот на этом дубе!

— Товарищ командир, а нам можно уйти домой? — вдруг взмолился один из освобожденных.

— А не боитесь, что новая полиция вас опять поймает?

— Нам придется забрать своих родных и еще до восхода солнца бежать в лес, — ответил второй. — Нас взяли в кузне за ремонтом автомата.

— Ну что ж, если хватит сил, добирайтесь домой. — Михаил еще раз каждому пожал руку и подошел к писарю. — А приговор приведете в исполнение вы, господин писарь!

— Я не м-могу. Я только писарь. Я тоже не фашист.

— А я командир партизанского отряда! Приказываю! Повесить и написать:

«Так будет с каждым, кто издевается над советскими людьми».

В кошельке коменданта оказались бесценные для партизан сокровища: чистые бланки немецких документов, аусвайсов. С этими документами можно было пройти в любой город.

В это утро в Речице долго никто не выходил на улицу, хотя каждый уже знал о ночных событиях. Все так или иначе видели и дымящееся пожарище и висящего на ветке дуба коменданта. Но никто не хотел быть свидетелем того, что произошло в минувшую ночь.

А партизаны на четырех лодках уплывали вниз по течению речки, заросшей с обеих сторон камышами да ольшаником, переходящим в глухие болотистые леса. Уплывали в глубоком молчании. На двух огромных челнах везли добытые с вечера продукты. На одной лодке сидели сами. А в другой, где на веслах сидел Ефим-сибиряк, высоко на сене отправился в свое последнее плавание бывший боцман Вася Золотов, единодушно и с любовью прозванный партизанами Морячком. Он был скошен пулеметной очередью сразу, как бросил один за другим факелы. Не успел припасть к земле. Или не терпелось увидеть через высокий забор, достигнут ли цели его самодельные зажигалки.

Дети есть дети.

Это всегда верно. Только не применительно к тем детям, которые наравне с взрослыми видели беспощадные глаза смерти и повзрослели сразу на целое десятилетие.

Дети, ради которых совершили свой подвиг партизаны, весь день, до окончания похорон погибшего партизана не притронулись ни к какой еде, хотя перед ними было выложено столько заманчивых, вкусных и давно забытых яств, реквизированных у коменданта полиции. Тут были и белый хлеб, и колбаса, и печения разных сортов, магазинные и домашние. Мария Степановна сварила им густой суп на мясном бульоне.