Окна столовой и кухни выходят на улицу, и, сидя за столом, я наблюдаю за прохожими. Люди идут мимо, кто быстрее, кто медленнее. Кто-то останавливается, чтобы подождать собаку, потом снова шагает вперед. На столе лежит пенсионное удостоверение на имя Миллы Джонсон. Ей восемьдесят два.

Из кухни она несет ужин — такой же, как в прошлый раз. Салат, суп, чай.

Пока мы едим, она рассказывает о своих каждодневных передвижениях.

Пять минут посвящаются разговору с мясником Сидом. Нет-нет, мясо она не покупает. Просто болтает о том о сем, смеется над его шутками. Шутки, кстати, не очень-то смешные.

В пять минут двенадцатого она обедает.

Потом сидит в парке, смотрит, как играют дети, а скейтбордисты выделывают фигуры и кульбиты на своей площадке.

Вечером она пьет кофе.

В пять тридцать начинается «Колесо фортуны», она его смотрит.

В шесть ужин.

В девять ложится спать.

А потом Милла задает мне вопрос.

Мы уже помыли посуду, и я снова сижу за столом. Она выходит из кухни, садится в кресло, заметно нервничая.

И протягивает ко мне трясущиеся руки.

Мои руки протягиваются в ответ, а ее умоляющие глаза пристально смотрят в мои.

— Пожалуйста, Джимми, ответь мне, — тихо произносит она, и ее руки дрожат чуть сильнее. — Где же ты был все это время?

В тихом мягком голосе звучит боль:

— Где же ты пропадал?

Что-то застряло у меня в горле. Я понимаю, это слова.

И не сразу опознаю их. Но когда смысл становится понятен, отвечаю:

— Я искал тебя, Милла.

Слова выходят из меня сами собой, будто я всегда знал ответ на этот вопрос.

Моя уверенность передается ей, и она кивает:

— Так я и думала. — Она прижимает мои руки к лицу и целует пальцы: — Ты всегда находил для меня нужные слова, правда, Джимми?

— Да, Милла, — отвечаю я. — Всегда.

Через некоторое время она говорит, что ей пора ложиться спать. Я уверен: про шоколадный торт Милла сегодня не вспомнит. А мне так хочется попробовать — хотя бы кусочек. Но уже почти девять, и, похоже, я не получу ни крошки этого замечательного кондитерского изделия. Мне, конечно, очень стыдно за такие мысли. Ну что ты за человек, Эд Кеннеди, строго пеняю я себе. Такой трогательный момент, а тебе лишь бы тортом обожраться.

Без пяти девять она подходит ко мне:

— Как ты думаешь, Джимми, не пора ли мне ложиться спать?

— Да, Милла, — мягко отвечаю я. — Конечно, пора.

Мы идем к двери. Я целую ее в щеку и говорю:

— Спасибо за ужин.

И выхожу на крыльцо.

— Пожалуйста, Джимми. Ты еще придешь?

— Обязательно, — оборачиваюсь и отвечаю я. — Тебе не придется долго ждать.

Итак, в этот раз моя миссия посланца — разделить одиночество пожилой леди. Оно сгущается внутри меня по пути домой, и, увидев Швейцара, я беру его на руки и прижимаю все сорок пять килограммов собачьего мохнатого веса к груди. Целую, зарываясь носом в грязную, вонючую шкуру. Такое чувство, что мог бы весь мир вот так прижать к груди и убаюкать. На морде Швейцара читается некоторое изумление, потом он спрашивает: «Ну что, теперь по кофейку?»

Я опускаю его на пол, от души смеюсь и замешиваю старому лентяю кофе с молоком и огромным количеством сахара.

— Не налить ли тебе кофе, Джимми? — задаю я себе вопрос.

— Я отнюдь не против налить себе, — отвечаю я. — И отнюдь не против хорошей чашки кофе!

И снова заливаюсь смехом. Вот теперь я настоящий посланник.

Доставив-таки злосчастный журнальный столик, я долгое время не ступал на порог родительского дома. Несколько недель носу не казал — хотел, чтобы мама чуток поостыла и забыла о моем небрежении и нанесенной ей обиде. По прибытии столика она устроила мне хорошую выволочку.

Для визита я выбираю тихое воскресное утро.

— Ты только посмотри, какое дерьмо приволок в дом этот сраный котяра, — мрачно сообщает она, завидев меня на пороге. — Как дела, Эд?

— Да ничего. А у тебя?

— Ишачу не разгибаясь, как у меня еще могут быть дела…

Мама работает на заправке. Кассиром. Вообще-то ей «всё до одного места», но как ни спросишь — она «ишачит не разгибаясь». На кухне стоит пирог, но мне его не предлагают — должен прийти гость поважнее. Наверное, кто-то из благотворительного комитета.

Я подхожу поближе — хоть посмотрю, раз не дают попробовать.

— Не тронь! — превентивно рявкает мама.

До пирога еще километр, но она уже на страже.

— А что это?

— Чизкейк.

— А кто придет?

— Маршаллы.

Вот так всегда. Неотесанных вахлаков с соседней улицы она угощает, а меня нет. Но что я могу возразить?

— Ну, как там мой журнальный столик поживает?

Мама хихикает и с кривой улыбкой говорит:

— Ничего так поживает. Можешь пойти поздороваться с ним.