— Я буду драться! — крикнул Симон. — Слышишь?

Тени качнулись:

— Я бы на твоем месте…

— Вот именно! Ты бы на моем месте остался на пьедестале. Шагу бы вниз не сделал! Уступил, отошел бы в сторону; сохранил лицо. Я еще помню это лицо… Брезгливая мина, снисхождение к глупцам. Максимилиан Древний не унизится до поединка в Круге Запрета!

Щеки Симона побагровели. Между бровями залегла гневная складка, губы дрожали от ярости.

— О да, позже ты наверстал бы упущенное с лихвой; нашел бы для мести и время, и силы. Я помню твой отказ! Ветер превратил в песок скалы, бывшие свидетелями, а я еще помню! Ты и меня учил этому. Магия, говорил ты, единственная ценность в нашем мире. Маги — единственный разум на земной тверди. Отказаться от Высокого Искусства — на час! на миг единый! — предать идею. Однажды я спросил тебя: что есть идея, ради которой надо предать всех и вся? И сам ответил: упырь, высасывающий твою кровь. Впервые я видел Древнего вне себя. Ты бесился, как гвардеец после зуботычины…

— В первый и последний раз, — согласились тени. — Мне стыдно вспоминать об этом.

— Когда поединок?

— Ты стар, мальчик мой. Ты дряхл. Не мне говорить об этом. Но и не мне выходить в Круг Запрета! Амброз моложе и сильнее. Ты слышал, что он берет уроки тау-тё? В его башне постоянно живет кто-то из дикарей Ла-Ангри. Н'Ганга рассказывал…

— Я не собираю сплетни! Когда поединок?

— В полночь.

— Если ты сказал все, Древний, — Симон отвернулся, оперся ладонью о стол, — я больше не смею тебя задерживать. Уходи, я хочу отдохнуть перед схваткой.

Кокон теней взлетел над креслом. В движениях гостя появилась резкость, не свойственная ему ранее. Оставив комнату, тени повисли за окном, на прежнем месте.

— Что есть в наследстве Красотки, — спросил Максимилиан, — чего ты не хочешь уступить Амброзу? Если Симон Пламенный готов унизиться в Круге Запрета, это должна быть величайшая в мире драгоценность. Что это, мальчик мой?

— Честь, — ответил Симон. Между его пальцев сочился дым. Столешница горела, в дереве корчился уродливый, пятипалый отпечаток, похожий на кленовый лист. — Дружба. Любовь. Долг. Память. Да что угодно! Вокруг нас тьма забавных пустяков, каждый из которых стоит унижения. Смеешься? Да, ты прав. Я выжил из ума. Зато я живу, а не храню величие.

— Я не смеюсь, — ответили тени. — Я бы заплакал, но забыл, как это делается.

— Напомнить?

— Не трать силы зря. В полночь я вспомню сам.

Струйка пота сползла по спине Циклопа. Весь дрожа, он следил, как Древний в плаще из краденых теней скрывается в ранних, зимних сумерках. Земля вокруг башни дышала весной, зато небо плевать хотело на ухищрения колдунов. Небо знало, какое время года на дворе. «Что есть в наследстве Красотки…» Двадцать лет назад, в Шаннуране, измученный пытками Симон учуял Око Митры из темницы, сквозь толщу камня — и безошибочно привел Вульма в сокровищницу. Что помешало Древнему, во всей его силе и мощи, учуять камень во лбу Циклопа? Ну не равнодушие же к человеку, лишенному магии?! И не кожаная повязка, жалкая лента…

— Успокойся, — со злостью глядя на испорченный стол, бросил старец. — Мои братья, бес их дери, глухи к твоему «третьему глазу». Они сгорают от любопытства, вот и все. И закрой рот. Я не читаю твои мысли. У тебя на лице все написано…

— Глухи? Почему?!

— Если б я знал! Когда Око Митры вросло в твой лоб, я тоже перестал слышать его эманации. Ты — есть, его — нет. А ты, дружок, вряд ли вызовешь интерес Максимилиана…

— Поединок, — напомнил Вульм.

В течение визита Древнего бывший искатель приключений сидел тише мыши, прикидываясь мебелью, и лишь сейчас подал голос:

— Он сказал: поединок. В Круге Запрета. Что это значит?

— Это я сказал, — буркнул Симон. — Я сказал первым.

Вульм вздохнул:

— Ребячество. Клянусь Беловой задницей! Ребячество — последнее, в чем я рассчитывал тебя упрекнуть, Симон. Надеюсь, с Амброзом ты поведешь себя, как взрослый, опытный маг. Сожги его в пепел…

— Вряд ли, — рассмеялся Симон. — Пепел? В другой раз.

Вид старца испугал Циклопа. Симон походил на безумца, радующегося стекляшке, которую он принимал за бриллиант.

— Хорошо, — кивнул Вульм. — Преврати его в яблоню. Летом мы наварим варенья из Амброзовых яиц…

— Яблоня? — смех превратился в хохот. — И не надейся!

Приблизившись к стене, Симон изо всех сил ударил в нее кулаком. Посмотрел на разбитые костяшки, слизнул кровь. Впору было поверить, что старец жалеет о Шебубовой напасти — каменной, неподъемной руке.

— Врешь! — ахнул Вульм. — Не может быть!

Симон оскалился:

— Замолчи, бродяга! Тебе ли решать, что возможно на этом свете, а что — нет? Разве ты не слышал, как Максимилиан говорил об унижении?! В Круге Запрета нет магии. Я и Амброз будем драться, как пьяные лавочники. Руки, ноги, кулаки. Голые по пояс, мы расквасим друг другу носы, вцепимся зубами в дряблую шею. Потеха! Зрители животики надорвут…

— Оружие?

— Нет, — маг взял с блюда баранье ребрышко с остатками мяса. Взмахнул им в воздухе: — Как бараны! Мы сойдемся, как два барана из-за овцы! Сцепимся рогами: кто кого? Чары, сталь, палка, ребристый камень — исключено. Тумаки, пинки, зуботычины — вот оружие великих, прославленных магов в Круге Запрета. Ну что же ты, бродяга? Скажи еще раз: «Ты врешь, старый дурак!»

Вульм встал. Под глазом авантюриста дергалась синяя жилка. Он был потрясен, и не скрывал этого.

— Ваши примут замену? — тихо спросил Вульм.