Тем более сейчас.

Ведь кто он, собственно, такой? Изгой общества, заключенный, ожидающий условного освобождения. Без связей, без перспектив, без будущего.

Когда до заседания дисциплинарной комиссии оставалось пять недель, Дерек все чаще стал задаваться вопросом, что он будет делать дальше. Лежа по ночам в камере, он смотрел в потолок, думая о том, что его самое заветное желание быть с Сабриной.

Дэвид Коттрел не сомневался, что освобождение его подзащитного — дело решенное. Дерек же считал, что ничего не стоит загадывать заранее. Он знал, что почувствует себя свободным не раньше, чем окажется за воротами тюрьмы.

В середине октября Сабрина могла с полным основанием написать, что перестройка дома почти закончена.

«Окончательную отделку дома я еще не начинала, но все основные работы уже сделаны. Главное, у меня функционирует кухня. Сантехника тоже почти вся установлена. Жду не дождусь, когда тебя выпустят, чтобы ты смог все увидеть собственными глазами».

Последняя фраза далась ей с известным трудом. До сих пор Дерек и словом не обмолвился о своих планах на будущее. Возможно, из суеверия: он опасался, что в ноябре его могут не отпустить. Сабрина тоже очень этого боялась, но жить без надежды не могла и иногда позволяла себе помечтать.

Ей хотелось верить, что Дерек ее любит. Вспоминая их встречи и перечитывая его письма, в которых он писал о своей люёви, она то проникалась к нему доверием, то снова начинала терзаться сомнениями. Что там ни говори, письма не могут заменить живого человека.

Помимо любви, Сабрина ничего от Дерека не хотела. Она просто не знала, что еще от него можно требовать. Да, она любила его всем сердцем и, как следствие этого, хотела с ним быть. Правда, как и на каких условиях, она еще для себя не определила. В конце концов, у нее имелись свои нужды и желания, а у него — свои. Было бы большой удачей, если бы их требования к жизни совпадали хотя бы наполовину.

«У Ники возобновились судороги, — вывела она на бумаге. — Гринов это не слишком взволновало — они еще и не такое видели, но я обеспокоена. Возможно, мне придется перевезти Ники в Нью-Йорк и держать в больнице тех пор, пока ему не станет лучше. Честно говоря, ехать в Нью-Йорк не хочется, но, как видно придется.

На этой неделе ко мне приезжала моя приятельница Маура. Сказала, что не представляет, как я могу жить на ферме. Как я ни старалась ее убедить, что никакой фермы у меня нет и я просто живу в фермерском доме, у меня ничего не вышло».

На самом деле Маура первым делом завела разговор о задуманной Сабриной книге и стала настаивать на том, чтобы подруга поскорее приступила к работе. Поскольку Сабрина знала о неоднозначном отношении Дерека к этим ее планам, она решила в письме о книге не упоминать.

По мере того как октябрь приближался к концу, сочинять письма становилось все труднее. Конечно, Сабрина писала Дереку о благоустройстве своего нового жилища и в самых восторженных выражениях расписывала красоты вермонтской осени, но она знала, что теперь мысли Дерека сосредоточены на куда более важных проблемах — как, впрочем, и ее собственные.

Сабрине нравилась работа по дому, которой она отдавала почти все свое время. К вечеру, правда, она сильно уставала, но это была приятная усталость. Ложась в постель, она могла сказать себе, что день прошел не зря. Кроме того, усталость позволяла ей быстро засыпать и спать крепко, без сновидений, не мучаясь мыслями об одиночестве.

Утром совладать с собой было куда труднее. Когда она, освеженная сном, просыпалась при первых солнечных лучах, ей в голову сразу же приходили мысли о Дереке, о том, в частности, что ей страстно хочется близости с ним. Для женщины, которую сексуальные проблемы раньше почти не занимали, это представляло весьма серьезное испытание. Поутру пробуждалась не только она сама, но ее забытая прежде и столь неожиданно обретенная чувственность.

С Дереком все обстояло иначе. Страх, что в ноябре его не выпустят из тюрьмы и он не увидит Сабрину, преследовал его даже ночью, и он не раз просыпался под утро в холодном поту. Разумеется, написать об этом Сабрине он не мог. Он много раз говорил ей о своей любви, но признаться в том, что он буквально одержим ею, было свыше его сил. Он и себе боялся в этом признаться, поскольку никогда одержимым себя не считал. Упорным — да, упрямым и амбициозным — пожалуй, но ни в коем случае не одержимым. Он любил Сабрину, и сильно; тем не менее иногда ему казалось, что чувства к ней в значительной степени подхлестывались его одиночеством и гнетущей атмосферой тюрьмы.

В скором времени опасаясь нервного срыва, Дерек стал думать исключительно о предстоящем освобождении. Он не устремлялся мыслями в будущее и не думал о том, что будет делать после того, как выйдет на свободу. На время он выбросил из головы Ноэла Грира и забыл о своих планах отомстить этому человеку. Он даже о Сабрине старался вспоминать как можно реже.

Ничто, кроме освобождения, не имело теперь для него значения. Не должно было иметь.

Девятого ноября состоялось заседание дисциплинарной комиссии. Рассмотрев двадцать два прошения о досрочном освобождении, комиссия дала положительный ответ только на семь. По тюрьме мигом распространился слух, что члены комиссии настроены по отношению к заключенным на редкость недоброжелательно.