Огрызок метнул с берега в Сырка шматок грязи. Сырок вскипел.

— Кто кинул? — завопил он придвигаясь к краю площадки и глядя вниз.

Ребята загоготали.

— Погоди, дознаюсь, — пригрозил Сырок, — всю рожу разобью!

— Ты хоть плавать-то умеешь? — поинтересовался Армандино.

— Умею, не боись, но на тот берег все ж таки страшновато, — признался Сырок.

Бывалый выудил из трусов окурок и закурил, озирая происходящее. Он с братьями обычно держался особняком, но тут его сразу окружило человек десять. Со всех сторон послышались голоса:

— Дай затянуться.

— Дай покурить, не жлобись!

— Где живешь-то? — спросил его Сопляк в надежде завязать дружбу.

— На Понте-Маммоло, — ответил Бывалый.

— Мы там дом себе строим, — объявил Мариуччо.

Бывалый еще несколько раз затянулся и молча передал окурок Сопляку. Теперь все глаза устремились на него.

— Сперва искупаемся, — твердил, как попугай, Сырок, — а после в кино.

Что в Тибуртино показывают?

– “Амальфийского льва”, - самодовольно объявил Сырок и улегся на пыльной, сухой траве.

Нынче у него в кармане было полторы сотни, и это поднимало настроение. Через Тибуртино то и дело проходили автобусы из Казале — ди-Сан-Базилио и Сеттекамини; дымное солнце туманило раскаленные вершины Тиволи. С фабрики отбеливателей, которая своими стенами и баками напоминала паука, полз по откосу Аньене, по выжженной стерне, до самого асфальта шоссе, липкий, как масляное пятно, запах гнилых яблок.

Со стороны моста, запыхавшись от быстрой ходьбы, так что грудь вздымалась под белой майкой, появился Кудрявый.

— Эй, Оборванец! — Он покровительственно вскинул руку и помахал среднему брату Бывалого.

— Глянь-ка, кто идет! — крикнул, заметив его, какой-то парень из Тибуртино.

— Оборванец, ты что, оглох?! — снова насмешливо окликнул его Кудрявый, но паренек и ухом не повел — развалился на грязной земле, повернул бровастое лицо к воде и думал о чем — то своем.

Не меняя насмешливого выражения, Кудрявый стал раздеваться. Неторопливо сложил одежду кучкой у ног, затем надел огненно-красные плавки, достал из кармана “отечественную” и закурил. Потом присел на корточки в раскаленной пыли и еще раз глянул вниз на скопище шумливой шпаны. Мариуччо тут же подскочил к нему, зажав под мышкой одежду братьев.

— Оборванец! — в третий раз крикнул Кудрявый.

— Он у нас Певец, а не Оборванец, — с довольной ухмылкой пояснил младший.

— Да ну? — откликнулся Кудрявый и заржал во все горло. — Тогда спой нам песенку, Оборванец!

Тот не шелохнулся; смуглое, лоснящееся лицо сохраняло все то же выражение.

— Неужто он петь умеет? — с притворным изумлением спросил Сопляк.

— Сам удивляюсь! — в тон ему отозвался Кудрявый.

Оборванец по-прежнему молчал, Бывалый тоже, как будто разговор нисколько их не касался. Мариуччо, младшенький, ответил за всех:

— Не станет он вам петь.

— Как так не станет? — возмутился Кудрявый. — Или у него в горле пересохло?

— А что ему за это? — вдруг нарушил молчание Бывалый.

— Закурить дам, — серьезно отозвался Кудрявый.

— Пой! — приказал Бывалый брату.

— И вправду, а? — попросил Мариуччо.

Оборванец чуть приподнял худенькие загорелые плечи и уткнулся птичьим носом в подбородок.

— Ну давай, пой! — нетерпеливо повторил Бывалый.

— А чего петь-то? — спросил средний надтреснутым голосом.

– “Красную луну”! — сделал выбор Кудрявый.

Оборванец неохотно уселся, подпер коленями грудь и запел по-неаполитански. Голос у него был, как у тридцатилетнего — в десять раз сильнее его самого, глубокий, страстный. Остальные ребята, которых что-то давно не было слышно (они возились в грязи за гребнем холма), сразу сбежались послушать.

— Ах ты, стерва, как поет! — восхитился Огрызок.