— И что? При чем здесь любовь?

— Вот именно, ни при чем.

— Вот именно. Просто ты, Серенький, не знаешь, что такое влюбиться на одну ночь.

— Знаю, — не согласился я. — Это называется потрахаться и разбежаться.

Борис выудил из пачки сигарету, прикурил.

— Это у тебя так называется. Потому что у тебя к женщинам подход утилитарный. Ты ни на ночь влюбиться не можешь, ни на всю жизнь. Потому что одна ночь для тебя только койкой меряется, а длительные отношения это вообще серьезный и многоступенчатый расчет. Потому и колбасит тебя, что планы твои порушили. А вовсе не потому, что ты любовь потерял. А это всё, — он обвел прокуренную кухню и стол, на котором кроме трех рюмок, пузыря «Абсолюта» и пепельницы ни черта не было, — приступ самобичевания.

— Спасибо, дорогой друг, — огрызнулся я. — То-то мне так больно. Из-за порушенных планов, наверное.

— Где болит? — хищно ухмыльнулся Борзый.

Я хлопнул ладонью по груди.

— Здесь.

— Здесь не может, — отрезал Борис. — Я в одной статье читал, психологи говорят, что эмоциональная боль длится двенадцать минут. Все остальное самовнушение. Так что болит у тебя вот здесь.

И он тихонько постучал пальцем мне по лбу…

Проснулся я неудовлетворенный и злой. Яна спала рядом. Не то у нее снова сменилось настроение, не то просто замерзла ночью. На соседнем лежаке тихо посапывала Звездочка. Митрофаныча не было, несмотря на то, что за окном едва светало.

Я поднялся, стараясь не шуметь, обулся, набросил куртку на плечи и вышел во двор.

Ночью снова приморозило, и теперь было откровенно холодно. Я поспешно влез в рукава и застегнулся под горло.

Митрофаныч нашелся за сараем, где я накануне вечером сгрузил добычу. Разгоряченный хозяин, самозабвенно хакая, колол дрова. Топор взлетал вверх и опускался вниз, расщепляя поленья с одного, редко с двух ударов.

Топором хозяин махал, видно, давно: бушлат валялся рядом, рубаха на Митрофаныче была расстегнута до пупа, из-под нее выглядывала волосатая грудь.

Я остановился в сторонке и некоторое время наблюдал за чужой работой. Приятно смотреть, как люди работают с удовольствием и без раздражения. Для Москвы это редкое зрелище. В столице большинство жителей просыпается с мыслью, что кругом одни уроды. На улице, в транспорте, на работе. Начальник полный урод, да и работа уродская, и надо только успеть урвать свой кусок. Да чего кривить душой: у меня самого и работа уродская, и начальник козел еще тот. Ну, во всяком случае, прежде так было.

Митрофаныч хакнул в последний раз, легко загнал топор в колоду, на которой колотил поленья и подошел ко мне.

— Утречко доброе.

Я кивнул. Глядеть на полураздетого Митрофаныча было холодно. Тот улыбнулся.

— Да хорошо же! Об одном только жалею — курева нету. И табака нету. Мне б хоть кустик, уж я бы рассадил. А нету.

С куревом в самом деле была беда. В первое время после пробуждения везунчики находили старые, насмерть пересохшие сигареты, сохранившиеся только за счет полиэтиленовой пленки, что обтягивала пачку, а потом еще и блок. Курить такие сигареты было противно. Даже табаком это назвать язык не поворачивался, но вскоре и такого курева не стало.

Я без никотина мучился не очень долго, а для многих это стало серьезной проблемой. За время нашего путешествия я повидал немало людей, страдающих без табака. Чего они только не пытались курить!

— Сам-то не куришь?

— Курил.

— А теперь не хочется?

— Обычно нет. Но иногда — зверски.

Митрофаныч хитро прищурился.

— Сейчас бы покурил, а?

Я кивнул. Настроение для пары затяжек было подходящим. Хозяин хлопнул меня широкой ладонью по плечу.

— Ты не обижайся, Серега, но не твоя эта девка. И зря ты из-за нее переживаешь. Брось. Пользует она тебя. С самого первого дня пользует.

От этих слов курить захотелось еще больше.

— Ты откуда знаешь? — грубовато поинтересовался я.

— Тык видно же, — удивился Митрофаныч. — Так что бросай. Чем быстрее, тем лучше. Тебе ж легче будет.

— А если я ее люблю? — набычился я.

— А ты любовь с влюбленностью не путаешь? — прищурился хозяин. — Если влюблен, то раньше бросишь, раньше переживешь. А если любишь, то…

Он неожиданно замолчал и пошел за бушлатом. Я поплелся следом.

— Что?

— Ничего. Тогда трандец тебе, Серега. Потому что не твоя это девка. И никогда твоей не будет.

Митрофаныч накинул бушлат на плечи, выдернул из колоды топор.

— Жрать хочешь?

Я помотал головой. Последнее, что мне сейчас хотелось, это есть.

— Тогда бери тележку. До леса сходим.

— Зачем?

— За дровами.

— Так есть же, — я окинул взглядом поленницу. — Много.