Роману Чистякову очень не понравилось то, что жена его младшего брата приехала к нему на слёт. Он справедливо считал, что слёт — это совершенно не подходящее место для подобных встреч, да и сама женщина это прекрасно понимала. Всё она понимала, но справиться с собой не смогла: она два года честно держалась, и теперь силы её иссякли.

Её муж Сергей, младший брат Романа, служил срочную. Он и женился перед самым уходом в армию, женился потому, что хотел застолбить территорию: он был много наслышан о том, как быстро девицы забывают своих парней, и хотел получить законные гарантии. Только очутившись в казарме он понял, какого дурака свалял: одно дело, когда тебя забывает девушка, и совсем другое, — когда изменяет жена. Он был очень подозрителен, и не верил в то, что ему могут не изменять. И ещё, он был совершенно не походил на своего старшего брата, — до такой степени не походил, что посторонние вообще не угадывали никакого родства. Сергей был тощ, непомерно длинен, и слегка кривобок, — казалось, что это долговязое, худосочное создание сломалось под ветром, и вскорости непременно засохнет. Только нос у него был мясистый и цветущий, — и нос этот слишком ярко выделялся на общем бледном фоне. Его будущая жена прекрасно видела, что Сергей и наружностью, и нутром своим — не подарок-мужина, но она была не избалована мужским вниманием, совсем не избалована, а кроме того упрямо держалась того мнения, что «нам-де звёзд с неба не хватать». Возможно, этими-то скромными запросами она и понравилась Сергею, но жизнь показала, как быстро могут меняться человеческие установки.

За свадебным столом сергеева невеста впервые увидела Романа, — ладного, стального Романа, его могучий голый лоб, его тяжёлые плечи, — и тотчас влюбилась по уши. Роман скоро понял это и помрачнел, Сергей же, как положено, не заметил ничего. Он, конечно, ждал на всякий случай подвоха со стороны молодой жены и заранее не верил ей ни на грош, но о брате худого помыслить не мог.

Сергея проводили, и для его жены начались печальные дни. Все её жизненные силы уходили на борьбу со своей влюблённостью. Решено было, что пока муж не вернётся, она будет жить у своих родителей, но так выходило, что Роман против своей воли то и дело попадался ей на глаза. Родители молодых повадились часто гостить друг у друга, и Романа они непременно зазывали на общее застолье, и он сидел вместе со всеми и скрипел зубами потихоньку, видя, как где-то рядом дрожат жидкие белёсые кудряшки его невестки. Проще всего посоветовать: не обращай ты внимания, — тем более, и не на что внимания-то обращать! Это верно, — да Роман и сам-то был глубоко равнодушен к скромным достоинствам своей несчастной родственницы, и уж меньше всего хотел портить жизнь брату, но влюблённая женщина создаёт вокруг себя такое мощное поле беспокойства, что не взволноваться мужчине просто не возможно. Пока Роман сидел у себя в горкоме, пока он проверял районные спортивные организации, — словом, пока жена брата не попадалась ему на глаза, он и думать о ней не думал, но как только он оказывался в родственной компании и начинал чувствовать на себе её взгляд, как мрачное, тягостное чувство заволакивало его душу, — он нервничал, томился, злился…

Нельзя сказать, чтобы всё это так уж сильно портило жизнь Роману Чистякову: у него хватало радостей, чтобы перебить неприятный душевный привкус, и всё-таки тайком от самого себя он считал дни до сергеева дембеля.

И Сергей томился в армии: то ли он шестым чувством определил, что дела его семейные плохи, то ли подозревал жену просто из принципа, — мол, все они, бабы, таковы… Но только ему было очень плохо. Он остро чувствовал себя обманутым, он озлобился на весь мир, и злоба сочилась из него так густо, что даже старослужащие старались не задевать его без нужды. На беду он попал в такую часть, где отпуска солдатам давали крайне неохотно, и за все два года ему ни разу не случилось побывать дома.

И дембель ему вышел поздний: не в мае, а в июне, в самом конце месяца определили ему покинуть часть. В тот самом июне, о котором идёт речь, в том июне 1971 года, когда у нас в районе проходил молодёжный военно-спортивный слёт.

Жена Сергея поняла, что всё кончено: у неё было два года, и она не смогла их использовать, — остаётся несколько недель, и придётся действовать решительно. И она, глотая слёзы отчаяния, приехала в наш палаточный городок. И оттаявший душой на лесном приволье, потерявший бдительность, уверенный, что теперь-то, накануне братова возвращения дело можно считать законченным, Роман неожиданно для себя пал. Разумеется, ни для кого это не стало секретом.

И вот теперь он шёл по песчаному карьеру — бодрым, уверенным шагом, но на душе у него было так скверно, как никогда. Он даже и не подозревал, что человеку может быть так плохо. Впервые он подумал о том, что жизнь, может быть, не такая уж и великая ценность…

А я, семилетний, держал в руках настоящий пистолет и целился то в пролетающую ворону, то в дальнюю сосну… Я переводил ствол от цели к цели, от серого валуна к чёрной коряге, от дальнего облачка к вороньему гнезду на берёзе, — пока, наконец, не упёрся мушкой в спину Роману. Прямо между лопаток… Спина широкая, затянутая ярко-синей спортивной курткой…

Да просто так я это сделал: я же не собирался в него стрелять!.. Я просто воображал, что это фашист идёт по нашей земле, а я, как отважный партизан, подкарауливаю его в лесных зарослях.

— Эй, — сказал отцу заместитель. — Ты бы забрал оружие… Заряжено, между прочим.

Отец испуганно бросился ко мне и отобрал пистолет. Я не заплакал, — я понимал, что счастье не может продолжаться вечно.

— Подожди, — сказал отец, — сейчас постреляешь. Вот Рома бутылки поставит, и будешь ты по ним бить.

Роман добрался до противоположной стены карьера, ловко влез на песчаный карниз… Там уже кучей лежали заранее приготовленные бутылки. Он поставил на песок большую зелёную бутылку из-под шампанского, — на солнце блеснула серебряная фольга, — нагнулся за следующей. Отец снова дал мне пистолет.

Я немедленно прицелился.

— Да подожди ты! — разозлился отец. — Пускай Ромка уйдёт. Ты ещё трупов мне наделай…

В это время Роман обернулся и увидел меня, ещё не успевшего опустить пистолет. Наши взгляды на секунду встретились.

Расстояние между нами было велико, но мне показалось, что мы посмотрели друг на друга в упор, — я даже дыхание его почувствовал. Нет сомнения, — он решил, что я целюсь именно в него, и сейчас выстрелю. Замечал ли он меня прежде? Я сомневаюсь. Весьма возможно, что он впервые увидел меня, впервые понял, что я существую. Обернулся, — и вдруг увидел невесть откуда взявшегося детёныша, ангела смерти с пистолетом в руке.

Роман не испугался нисколько, только прищурился холодно, двинул челюстью слегка и нагнулся за следующей бутылкой. Но какая-то тень прошла по его лицу, — не страха, нет, — смирения… Он понял, за что ему это, и растерзанная душа его согласилась с таким приговором.