— Ну, так прогоните из улья этот проклятый рой, так как я вскарабкаюсь на утес, хотя бы он был покрыт осами.

— Пусть он подойдет, если посмеет! — крикнула старшая дочь Эстер, потрясая мушкетом с решительным видом, который сделал бы честь ее матери-амазонке. — Я знаю вас, Нелли Уэд, и знаю, что в глубине души вы стоите за людей закона. Но если вы сделаете хоть шаг, вы будете наказаны по-пограничному. Принесите другой рычаг, сестры. Поторопитесь. Хотела бы я знать, кто из них осмелится войти в лагерь Измаила Буша, не спросив позволения его детей.

— Не трогайтесь с места, Поль! — кричала Эллен. — Оставайтесь под скалой, дело идет о вашей жизни!

Ее слова были прерваны появлением той самой девушки, которая накануне вызвала переполох в лагере.

— Умоляю вас остановиться — вас, подвергающихся такой большой опасности, и вас, настолько дерзких, что решаетесь отнять у одного из своих ближних то, что не сможете возвратить ему, — сказал нежный, молящий голос с легким иностранным акцентом. При звуке этого голоса глаза всех устремились в ту сторону, откуда он раздался.

— Инеса! Милая Инеса! — воскликнул молодой, офицер. — Наконец-то я вижу вас. Вперед, храбрый Поль, и дайте мне место рядом с собой!

Внезапное появление на вершине горы женщины, вышедшей из палатки, повергло гарнизон в короткое оцепенение, которым можно было бы воспользоваться. Но при звуке голоса Миддльтона, удивленная Фебе, дрожа, выстрелила в незнакомую женщину, не сознавая хорошенько, в кого она стреляет — в человека или в призрак. Эллен в ужасе вскрикнула и поспешно побежала в палатку к страшно перепуганной, а, может быть, и тяжело раненной подруге.

В это время у подножия утеса раздался шум серьезной атаки. Поль, воспользовавшись смятением, царствовавшим на вершине, переменил место, уступив свое Миддльтону; за ним последовал доктор: от страха, испытанного им при выстреле, он как бы инстинктивно искал убежища под утесом. Траппер не тронулся с места; он казался невозмутимым. Но он внимательно наблюдал за всем происходившим, и хотя и не принимал деятельного участия в осаде, но все же приносил пользу нападающим. Со своей позиции он мог сообщать им о всех движениях тех, кто покушался на их жизнь, и давать им знать, когда можно продвигаться дальше.

Дочери Эстер доказывали, что в них живет, до известной степени, дух их грозной матери. Лишь только они избавились от присутствия Эллен и ее незнакомой товарки, они обратили свое внимание на более мужественных и, конечно, более опасных врагов, окончательно утвердившихся среди острых вершин утеса, окруживших крепость. Требования сдачи, обращаемые к ним Полем, который нарочно говорил грубым голосом, чтобы заронить страх в их молодые сердца, производили на них столь же мало впечатления, сколько и увещания старого Траппера, уговаривавшего прекратить сопротивление, которое может оказаться роковым для них и которое не имеет никаких шансов на успех. Одобряя друг друга, они привели в равновесие каменные глыбы, велели младшим детям вооружиться камнями и вскинули ружья с решительным, равнодушным видом, который сделал бы честь солдатам, давно привыкшим к опасностям войны.

— Подымайтесь все время под защитой утеса — сказал Полю Траппер, показывая, как он должен идти, — ставьте ноги ближе одну к другой. Ну вот, видите, совет оказал вам пользу: если бы камень дотронулся до ног, пчелы не видали бы своего приятеля, по крайней мере, с месяц. А вы, который носит имя моего друга — Ункас по имени и духу! Если вы так же ловки, как Быстроногий Олень, вы можете прыгнуть направо и подняться безопасно на двадцать футов. Не доверяйтесь этому кусту, не доверяйтесь! Корень подается. Ну вот, он и там, и обязан этим столько же счастью, сколько смелости. Ну, теперь ваша очередь, любитель красоты природы, направляйтесь налево, чтобы отвлечь внимание детей. Так, молодые девушки! Стреляйте в меня; мои старые уши привыкли к свисту пуль, а имея восемьдесят лет за плечами, нечего трусить.

Он покачал головой с печальной улыбкой. Ни один мускул его лица не дрогнул когда вблизи него пролетела пуля, не задев его. Гетти, рассерженная словами старика, выстрелила в него.

— Вернее целиться по прямой линии, чем зигзагом, — продолжал он, — когда такой слабый палец дотрагивается до собачки ружья. Но какое это тяжелое зрелище, видеть, как сильна природная наклонность ко злу даже в таком молодом существе. Очень хорошо, любитель растений и насекомых! Еще один такой скачок, и все преграды и укрепления Измаила будут вам нипочем! Наконец-то, у доктора проснулась смелость: я вижу это по его глазам. Теперь можно будет сделать из него кое-что. Держитесь ближе к скале, доктор! Держитесь ближе!

Траппер не ошибался, предполагая, что доктор выказывает более отваги, чем обыкновенно, но он не подозревал причины ее. Все дело было в том, что с большой осторожностью и еще большей тревогой подымаясь на скалу вслед за товарищами, доктор вдруг увидел какое-то неизвестное ему растение, росшее в расщелине, в нескольких футах над его головой, и как раз на пути, наиболее открытом для больших камней, которые две старшие дочери Измаила беспрерывно скатывали с вершины скалы. В это мгновение доктор забыл обо всем, кроме того, что его ожидает слава, если ему первому удастся записать эту драгоценность в каталог науки, которой он занимался, и бросился на находку с жадностью воробья, налетающего на муху. В ту же минуту скатившаяся с грохотом глыба доказала, что доктора увидели сверху. Естествоиспытатель скрылся в облаке мыли, поднятой падением такой массы, и Траппер подумал, что он погиб. Но минуту спустя он увидел доктора сидящим в безопасности во впадине, образованной несколькими большими камнями, сдвинутыми с места силой удара. В руках он держал желанное растение и смотрел на него жадными восхищенными глазами.