— Непристойно такому собранию слушать неуважительную речь рыбака, сиятельный сенатор. Да и он сам потом поймет, когда будет хладнокровней.

— Святой Марк не боится правды. И если он хочет еще что-нибудь сказать, пусть говорит.

Но на Антонио напало раздумье. Он стоял смущенный, с опущенными глазами и молчал.

— Если я вас обидел, благородные господа, — сказал он, наконец, тихим голосом, — прошу вас забыть, что я сказал здесь лишнего; я не умею сдерживать свои чувства и, говоря правду, восстанавливаю против себя.

— Ты можешь удалиться.

Стражи приблизились и, повинуясь знаку секретаря, вывели Антонио и его спутника из залы. Секретари последовали за ними, и только трое тайных судей остались в зале, чтобы вынести свой приговор.

За этим допросом снова наступило молчание. Трое встали и начали переодеваться. Все они были очень пожилые люди. Они раздевались молча, находясь под неприятным впечатлением оконченного допроса. Освободившись от своих мантий, масок и капюшонов, они уселись поудобнее вокруг стола.

— Вы слышали, что перехватили письма французского короля? — сказал один из них. — Кажется, письма касаются новых намерений императора.

— Что же, их вручили послу или представили в Сенат? — спросил другой.

— Мы потолкуем об этом на досуге. Больше я ничего не имею сообщить Совету, кроме того, что приказание задержать папского курьера не могло быть исполнено.

— Я слышал это от секретарей; необходимо обратить внимание на небрежность агентов, потому что мы могли бы извлечь из этого ареста полезные сведения.

— Так как эта попытка уже известна, и о ней уже говорят, то надо дать приказание казнить каких-нибудь негодяев, как-будто за нападение на курьера с целью грабежа. Иначе мы рассорим республику с ее друзьями… В нашем списке уже отмечены имена таких, которые достойны смертной казни.

— Мы об этом позаботимся, тем более если, как вы утверждаете, это дело такое серьезное. Каждый, кто небрежно относится к своим обязанностям, не может надеяться на снисхождение.

— Честолюбие Габсбургов [31] не дает мне покоя и во сне! — сказал другой, бросая на стол просмотренные бумаги. — До чего Австрия стремится увеличить свою территорию и распространить свое владычество за пределы рассудка и природы! Нам принадлежат уже давным-давно провинции, приспособленные к нашей системе управления. Эти провинции были покорены еще нашими предками, между тем, теперь они являются предметом жадной зависти наших соседей Габсбургов.

— А вы забываете притязания испанского короля?

— Да все они, кого ни возьмете, только и думают, как бы лишить нас наших доходов.

— Вот хоть бы португальцы! Они нам нанесли большой вред своими открытиями в Африке; без этого мы могли бы удержать торговлю нашими товарами в Индии. Я искренно признаюсь, что ненавижу этих выродков!

— Синьор Градениго, вы сегодня что-то задумчивы?

Третий член совета, не проронивший ни одного слова после ухода Антонио, был действительно синьор Градениго. Он медленно поднял голову.

— Допрос рыбака напомнил мне детство, — сказал он, — ведь мы с ним молочные братья, и первые годы нашей жизни прошли в совместных играх.

— Подобное родство, конечно, ставит нередко в неловкое положение. Но я доволен, что ваше волнение не имеет другой причины; а то я беспокоился, что до вас дошли слухи, которые распускают о вашем молодом наследнике…

Лицо синьора Градениго сразу изменилось, и он с тревогой взглянул на своих собеседников.

— В чем обвиняют моего сына? — спросил он нерешительно. — Вам понятно чувство отца, и я надеюсь, вы мне скажете правду.

— Синьор, вам известна расторопность агентов нашей полиции… Впрочем, то, что они донесли Совету о вашем сыне, не представляет собой ничего ужасного. Ему придется только проехаться на время в Далмацию или провести лето у подножия Альп…

— Молодость — возраст необдуманности, синьор, — заметил отец, вздыхая с облегчением, — и каждому из нас хорошо известны слабости этого возраста. Но я ручаюсь за моего сына: он неспособен предпринять что-либо против республики.

— Его никто в этом и не подозревает.

При этих словах легкая ироническая улыбка скользнула по лицу старого сенатора.

— Утверждают, между прочим, — продолжал он, — что ваш сын слишком открыто метит на опекаемую вами девицу и на ее богатства… Молодая девушка — самое ценное сокровище Венеции, и нельзя допустить, чтобы за ней ухаживали без согласия на то Сената.

— Таков закон, и я ему повинуюсь, — отвечал Градениго, — я открыто заявил о своих планах на этот союз и с покорностью ожидаю решения Сената.

— Никто в этом не сомневается, достойный синьор Градениго, потому что твое повиновение государству всегда служило примером для юношества так же, как предметом похвалы людей пожилых. Что ты можешь сообщить относительно молодой наследницы?