— Знаешь ли ты, моя милая, за кого ты заступаешься?

— Да, знаю. Это — лучший из сыновей Венеции. Если бы вы только видели, как он страдает за отца, вы бы сжалились над ним!

— Послушай, — прервал ее офицер, подняв руку, чтобы заставить ее быть внимательной.

На мосту святого Марка зазвучала труба, и снова послышались слова, обещавшие от имени Сената триста цехинов за арест браво.

— Да, это офицер республики назначает цену за голову изверга! — воскликнула Джельсомина.

— Так чего же ты еще споришь?

— Я не понимаю вас, — сказала Джельсомина, еле переводя дух.

— Глупая, да ведь этот человек — Джакопо Фронтони!

Джельсомина не хотела верить, но взгляд Джакопо убедил ее в ужасной истине, и она упала без чувств. В ту же минуту браво увели.

На улицах Венеции стоял тот таинственный ропот, то жужжанье недоверчивого любопытства, которые характеризуют собой нравы этого города. Толпа прохожих сновала по площади, около гранитных колонн, как бы надеясь снова видеть браво на своем обычном посту. Среди общего гула в толпе раздавались голоса, хвалившие справедливость республики, и те, кто в продолжение многих лет не проронили ни одного слова об общественных делах, теперь рассуждали, как самые смелые из обывателей города.

День прошел спокойно. В церквах продолжали служить заупокойные обедни по Антонио.

В обычный час площадь святого Марка наполнилась гуляющими; патриции, как всегда, покинули Бролио, и веселье было в самом разгаре, когда на башне прозвонили второй час ночи. Гондолы с дамами появились на каналах. Во дворцах открыли ставни, чтобы свежий ветер проник в покои, и музыка раздавалась в порте, под мостами и под балконами красавиц.

Было десять часов вечера. Немногочисленная семья собралась в кружок в одном из дворцов, ничем по виду не отличавшийся от других. Отец, едва достигший зрелого возраста, с гордостью держал на руках веселенького трехлетнего ребенка и с любовью следил за его играми. Венецианка с золотистыми косами и румяными щеками лежала на кушетке и любовалась дорогими ей существами. Девочка — вылитый портрет матери — играла с другим ребенком, возраст которого еще трудно было определить.

На Пьяцце прозвонили третий час ночи. Обеспокоенный этим звоном, отец опустил ребенка на пол и посмотрел на часы.

— Хочешь прокатиться в гондоле? — спросил он жену.

— С тобой, Паоло?

— Нет, дорогая, я не могу: меня долго задержат сегодня дела.

— Вы меня всегда в этом уверяете, когда вам захочется быть подальше от меня.

— Не говори так, пожалуйста. Я сегодня должен увидеться с поверенным и хорошо знаю, что ты меня не станешь задерживать, когда дело касается наших детей.

Донна Джульетта позвонила, чтобы ей подали одеться. Младших детей повели спать, а мать с старшей дочерью спустились к гондоле.

Муж, проводивши их до гондолы, оставался на ступенях подъезда, пока лодка не отъехала на значительное расстояние от дворца.

— Что, кабинет совсем приготовлен для приезда гостей? — спросил синьор Соранцо, тот самый сенатор, который сопровождал дожа при выходе его к рыбакам.

— Точно так, синьор.

— Не забыл ли ты чего? Достаточно ли в нем света?

— Не беспокойтесь, синьор, все исполнено.

— Нас будет шесть человек, хватит ли всем кресел? Если кто придет, я сам выйду навстречу.

— Синьор, два кавалера в масках уже ждут вас.

Синьор Соранцо вздрогнул и снова посмотрел на часы; потом быстро пошел в отдаленную часть дворца и, отворив маленькую дверь, очутился перед ожидавшими.

— Виноват синьоры! — сказал хозяин дома. — Но эта обязанность для меня совершенно нова. Впредь постараюсь быть аккуратнее.

Двое ожидавших были гораздо старше хозяина дома; они вежливо выслушали извинение, и в продолжение нескольких минут разговор не выходил из пределов обычных условностей.

— Можем ли мы рассчитывать здесь на полную тайну нашего совещания? — спросил, наконец, один из незнакомцев.

— Безусловно. Сюда никто не входит без разрешения, кроме моей жены, но сейчас и ее нет дома: она поехала прокатиться по каналам.

— Говорят, синьор, что супружество ваше в высшей степени счастливо. Надеюсь, вы понимаете необходимость не впускать теперь сюда никого, даже вашу супругу?

— Конечно, синьор. Дела республики важнее всего.

— Я трижды счастлив, синьор, что, когда я вынимал жребий для избрания членов Тайного Совета, судьба дала мне таких превосходных товарищей. Поверьте, мне приходилось выполнять этот страшный долг в гораздо менее приятном обществе.

На льстивую речь старого и хитрого сенатора его сослуживцы ответили соответствующими комплиментами.

— Оказывается, что уважаемый синьор Градениго был одним из наших предшественников, — продолжал старый сенатор, рассматривая бумаги [36] .

— Да, это благородный человек, глубоко преданный государству.

— А последнее дело, надо признаться, счастливо окончилось, — заметил самый старый из трех, давно привыкший не вспоминать того, о чем политика предлагала забыть, когда цель была достигнута. — Галеры нуждаются в работниках, и святой Марк должен высоко держать голову.