— Кто вы? Как вас зовут?

— …вас зовут.

— Кто там с вами?

— …там, с вами…

Павлин с Тапело сидели на кровати и играли в шахматы. Под мягким и ровным светом настольной лампы. Телевизор был выключен, и все было тихо, и никто не взглянул на меня, когда я вошла в номер. Какое-то время я просто стояла и смотрела на них — как они передвигают фигуры по доске.

— Хендерсон еще не вернулась?

Павлин покачал головой и отпил из бутылочки с «адвокатом».

— Надо было идти всем вместе.

— Бев хотела пойти одна, — сказал он.

— Нам надо держаться вместе.

— Мы и так вместе.

— Нет, я в том смысле…

— И как туалет? — спросила Тапело.

— Что?

— Туалет. Там как, очень страшно? Потому что я тоже хочу, но пока терплю. Как-то вот не решаюсь пойти.

— Да, там противно.

— Я так и знала.

— Тут есть горшок. Под кроватью, — сказал Павлин.

— Ага.

— Я отвернусь.

Все вокруг было четким и ясным; я от такого отвыкла.

— Знаешь, какая она? — спросил Павлин.

— Кто? — спросила Тапело.

— Беверли.

— Беверли? Она сумасшедшая.

— Она всегда делает все по-своему, — сказал Павлин. — Сколько я ее знаю. Она — сама по себе.

— Но ты ее любишь, да?

— Девочка, ты о чем?

— Ты меня слышал.

— Не понимаю, о чем ты.

— Все в порядке, — сказала я. — Я хочу…

Но я не знала, что им сказать. Я опять стала смотреть, как они играют.

— Я хочу извиниться, — сказала я чуть погодя.

— А это чего за херня? — Павлин попытался прочесть надпись на этикетке.

— Павлин…

— Гадость страшная.

— Это яйца, — сказала Тапело.

— Что?

Я попыталась заговорить.

— Вы оба, послушайте…

— Этот напиток, — сказала Тапело, — его делают из яиц.

— Из яиц?

— Из сырых желтков, бренди и сахара.

— Господи. — Павлин отпил еще глоток. — Ну и гадость.

Я смотрела на них, как они хорошо спелись, и мне даже не верилось, что Павлин грозил Тапело пистолетом.

— Павлин…

— Ну, чего? Марлин, ты что, не видишь? Я занят.

— Я хочу извиниться. За то, что было.

— Крепко тебя шибануло.

— Да.

— Ты же сказала, что приняла дневную дозу.

— Я приняла. Теперь я вспомнила.

— Приняла? Ты говорила, что нет.

— Хендерсон придет — подтвердит. Она мне сама дала капсулу.

— Просто болезнь прогрессирует, — сказала Тапело. — Наверное.

Павлин посмотрел на меня.

— Марлин?

— Я не знаю. Не знаю.

Девочка вздохнула.

— Павлин, твой ход.

— Ага, сейчас.

Павлин играл черными. Он передвинул свою фигуру, и Тапело тут же сделала ответный ход.

— Шах. Ты что, не видел?

Павлин покачал головой. Он, похоже, расстроился.

— Яйца! Етить-колотить, и кому пришло в голову делать бухло из яиц?

— Из сырых желтков, — сказала Тапело.

— Блин, их хотя бы сперва, ну, сварили или пожарили, что ли. Что там еще было? Бренди. А еще?

— Сахар.

— А ты, я смотрю, много знаешь. Слышишь, Марлин? Девочка знает все. Ну, почти.

Я подошла ближе.

— Тапело, часы у тебя?

— Часы? Да, конечно.

Она взяла свою сумку и достала часы. Я посмотрела на циферблат, на дрожащие размытые стрелки, которые медленно обретали четкость. Прямо пока я на них смотрела.

— Пять минут двенадцатого, — сказала я.

— Дай-ка я посмотрю. — Тапело взглянула на часы. — Все правильно. Пять минут двенадцатого.

И вот тогда я все вспомнила — все, что было сегодня.

— Ладно, — сказал Павлин. — Слушай, Марлин. Я не особенно разбираюсь в инъекциях. Я не знаю, какой там состав.

— Все в порядке.

— Я не знаю, сколько это продлится.

— Послушайте. Я просто хотела сказать вам «спасибо». За то, что вы мне помогли. В общем, спасибо.

— Да не за что, — сказал Павлин. — Ладно. Чей ход?

— Павлин, тебе шах.

— А, ну да.

Павлин сделал ход, Тапело тоже сделала ход, а потом я отошла к окну. Теперь я смогла прочитать, что там написано, на мигающей неоновой вывеске, через дорогу. Это была церковь. Такого я не ожидала. Я думала, это клуб. Ночной клуб. Но оказалось, что это церковь. Так там было написано. Зелеными буквами. Церковь. А чуть выше надписи был маленький желтый крест. Люди, которые раньше стояли у входа, теперь ушли. По улице медленно проехала полицейская машина.