Ну а Федулино дело вовсе даже и делом не назовешь. Сиди, как прежде, грейся у своего котла, только не забывай втихаря за Чокнутым все время приглядывать. А вечером возвращайся на Мясницкую к Арнольду Ивановичу, докладывай, что там нынче было с этим Чокнутым, и получай свою тарелку борщецкого с мясцом да еще рупь в придачу.

Чудеса!.. При таком довольствии, да еще, в общем, ни за что, он, Федька, эту зиму уж точно перекантуется!..

А может, и не фартовый этот Арнольд, а вовсе даже легавый? Тогда, коли мазурики часом узнают, к кому он по вечерам захаживает, живым, поди, утопят в том же котле. Не то что зиму не переживешь – и до зимы-то навряд ли дотянешь, тут уж никакой борщецкий не спасет. Так что умом думай, Федуло, коли вправду жить хочется…

Он и думал, вымазывая тарелку с остатками борща ломтем хлеба.

Бежевый тем временем посмотрел в окно, откуда просматривался весь двор, и вдруг вид у него стал хмурый.

— Похоже, придется прервать наш разговор, — сказал он. — Ступай-ка ты покуда в кабинет и закрой хорошенько дверь. После поговорим.

Федька перед тем, как встать, тоже глянул в окно и увидел, что через двор к подъезду идет однорукий, пустой рукав телогрейки был засунут в карман. На душе сразу стало совсем погано, потому что этого однорукого он знал – кто-то на Сухаревке тайком ему показывал.

То был бандюга-одиночка, который звался Клешня, — пожалуй, самый страшный человек из всех, о ком Федька-Федуло был когда-либо наслышан. Поскольку уцелевшей своей клешней (давшей ему и прозвище) стрелял через карман из нагана без раздумий и всегда без промаха. Делал это обычно, когда бывал трезв, ибо трезвости в себе не переносил, от нее становился злым, как дьявол. Если на Сухаревке углядывал Клешня, что у кого-то кошелек с деньгами – всё, можно тому гроб заказывать. Зато сам Клешня к вечеру будет пьяный и безопасный до следующего утра.

— Если к вам – не открывайте ему, дяденька, — предупредил Федька.

Но тот на него, на Федьку же, и озлился:

— Я тебе что сказал? А ну марш в кабинет! — С этими словами крепкой ручищей схватил его за плечо, проволок по коридору, запихнул в какую-то комнату с книжными шкафами и закрыл за ним дверь.

В ту же минуту во входную дверь позвонили, и Бежевый пошел открывать.

Федька сжался, притих, ожидая, что сейчас громыхнет выстрел…

Выстрела, однако, не последовало. Федька-Федуло прильнул ухом к двери и услышал хриплый голос Клешни:

— Вольницкий, не узнаёшь?.. Вспомни, вспомни питерский университет… Ну, теперь узнал? — И что-то добавил не то на немецком, не то на французском.

— Я сразу тебя узнал, Долин, — сказал Бежевый. — Что ж, давай проходи.

Вот оно как! Значит, и не Серебряков он вовсе, а какой-то Вольницкий!.. Это ладно бы еще; но Клешня-то, Клешня!.. И в университете, похоже, учился, и по-иностранному, оказывается, разговаривает!

Они вошли в комнату рядом с той, где сидел Федька, и голосов их было не слышно более.

Но долго тут сидеть он не собирался. Если Клешня все же пристрелит Бежевого, или как там его (Серебрякова? Вольницкого? поди разбери) — то затем наверняка обшарит всю квартиру. Тогда уж вторая пуля – ему, Федьке, тут и к гадалке не надобно ходить.

На цыпочках он вышел в коридор, надеясь неслышно выскользнуть из квартиры, но в какой-то миг любопытство все-таки пересилило страх. Он подкрался к двери соседней комнаты. Дверь была лишь слегка прикрыта, и сквозь щель все было хорошо видно и слышно. Лишь сейчас он обнаружил, что в руках у него тяжелая кочерга – видно, попалась по пути, в коридоре. Хотя что она против нагана? Тут помощи от нее не больше чем от кукиша.

Он услышал, как говорит Бежевый:

— В Крыму, значит, руку потерял?

— В двадцатом годике, будь он проклят, — сипло ответил Клешня. — Очнулся – руки нет, а вокруг уже ее величество совдепия… Но обо мне-то что говорить?.. А ты, стало быть, после университета так и пошел по медицинской части?.. Однако ж не думаю, чтобы и тебе спокойно при совдепах жилось – зачем-то вон из Вольницкого Серебряковым заделался…

Бежевый между тем поставил на стол рюмки и наполнил их из какой-то бутылки с серебряным клювиком.

— За встречу? — предложил он.

— За встречу… — Клешня махом выпил и продолжал: — Только не знаю, господин Вольницкий, он же гражданин или уже, может, товарищ Серебряков – к радости ли тебе будет эта наша встреча. Нэ как в ГПУ заинтересуются, с чего это дворянский сынок господин Вольницкий стал товарищем Серебряковым?

— Уж не с твоей ли подсказки?

Клешня усмехнулся:

— Да, чай, найдется, кому подсказать.

— И чего же ты хочешь? — довольно спокойно спросил Бежевый.