Об этом печальном событии нас с матерью и отцом известила Жюстина из Конно-оздоровительного центра. Притормозила свою лошадь, увидев нас на дороге, как раз когда мы направлялись в «Медведя» пропустить по стаканчику с Бернардом и миссис Льюис-Мастерс.

— Так Уркхартам и надо, — заявил отец. — Чертов пандус к туалету для инвалидов был таким крутым, что без кислородного баллона на эту вершину было не забраться.

— Для деревни это настоящая трагедия, — огорчилась мать. — Больше не осталось мест, где можно напиться среди людей, а не дома в четырех стенах.

— В «Медведе» я праздновала мою помолвку, свадьбу и развод, — с грустью сказала Жюстина. Ее крупная черная лошадь начала трясти головой и перебирать подошвами — или как там называются лошадиные ступни. — Веди себя прилично, Сатана! — прикрикнула Жюстина.

— Она — ваша клиентка? — полюбопытствовал я.

Усмирив кобылу парочкой пинков, Жюстина ответила:

— Мои клиенты — несчастные, измученные люди. Лошади помогают им вновь обрести душевное равновесие.

— А я думал, вы лошадям возвращаете здоровье.

Жюстина рассмеялась:

— В нашем центре сейчас полно страдальцев из финансовой сферы.

— То есть хозяева вселенной теперь чистят у вас конюшни? — уточнил я.

— Да! — веселилась Жюстина. — И платят за это, не скупясь!

Когда они с Сатаной поцокали дальше, отец с горечью воскликнул:

— Вот что называется «легкие деньги»! Показали богатому психу лошадь, потом всучили ему лопату, а он и рад пахать.

У запертой двери «Медведя» мы увидели небольшую толпу скорбящих и среди них Бернарда с миссис Льюис-Мастерс. Я растрогался, заметив, что они держатся за руки.

— Бедная старая Англия снова под ударом, — ораторствовал Бернард. — Разница лишь в том, что на сей раз ее враг не Люфтваффе, а собственное правительство!

Толпа одобрительно загудела. Один из экс-завсегдатаев прокричал тонким старческим голосом:

— Надо чего-то с этим делать!

Толпа загудела еще громче. Однако, поворчав и поплакавшись еще немного, все потихоньку разбрелись, каждый в свою сторону.

Дома я сказал матери, что хотел бы поговорить с отцом наедине. Она привезла его после вечернего чая. Отец был уже в пижаме, с вычищенными зубами и расчесанными остатками волос. Он походил на сморщенного пай-мальчика.

— Что у тебя? — нетерпеливо произнес он. — Я пропускаю мои любимые передачи.

— Хочу поблагодарить тебя за то, что ты делал, когда я был младенцем. Мама призналась мне, что сама бы не справилась.

Порывшись в пижамном кармане в поисках сигарет, отец закурил.

— Твоя мать была тогда как натянутая струна. — Он нахмурился: — Ты же бывал в Норфолке, видел эти жуткие безразмерные небеса и поля, без конца и края. Представь, каково там было жить посреди картофельного поля да еще без телевизора. — Его передернуло. — Неудивительно, что нервы у твоей матери были ни к черту.

— Все равно, папа, спасибо. — Я похлопал его по плечу.

— Да ладно, ты мне сразу приглянулся. И потом, я знал, что рано или поздно Полин оклемается.

Забрал Грейси из школы. Приготовил ее самое любимое блюдо — поджаренную кукурузу с кубиками красного «Лестерского» сыра и маринованным луком. Теперь, когда я ответствен за нее не целиком и полностью, я не имею ничего против того, чтобы побаловать дочку. И пусть у Георгины голова болит о витаминах и минералах, необходимых ребенку.

Вечером за ней приехал Фэрфакс-Лисетт. Дорогой дневник, мне кажется, Грейси могла бы не столь бурно радоваться его появлению.

Беспокоюсь насчет денег. Пособие по инвалидности не покрывает и половины моей ипотеки, а Бернард скоро съедет вместе со своей пенсией.

Я сидел у окна в гостиной с пером и бумагой и вдруг увидел Саймона, викария. Он шагал по нашей подъездной дорожке, укрываясь под огромным черным зонтом от сильного дождя. Я тяжело вздохнул. Саймон из тех людей, которые еще рот не успеют открыть, а ты уже зеваешь.

Он долго и бестолково суетился, не зная, куда деть мокрый зонт и забрызганный дождем плащ. Когда мы с этим разобрались, викарий сообщил о цели своего визита:

— Мне давно хотелось с вами побеседовать.

Я пригласил его в кухню, поставил чайник.

— Вам известно, — начал викарий, — что крыша в церкви находится в опасном состоянии и ее надо полностью заменить?

— Прежде чем вы продолжите, Саймон, я — атеист без единого пенни за душой.

— Нет, нет, я не денег прошу. Просить уже поздно. Епископ трижды заказывал смету, и каждый раз сумма получалась неподъемной. Так что, боюсь, Святого Ботольфа лишат статуса обители веры и выставят на продажу.