— Нет, не родственник.

Дневник, почему я испытываю потребность заводить светскую беседу с работниками здравоохранения? Может, мне настолько ненавистно называться «пациентом», что я каждый раз пытаюсь восстановить свой прежний статус обычного человека?

Осмотрев мой скальп, Далтри неодобрительно заметил:

— Вам следовало прийти ко мне задолго до того, как у вас начали выпадать волосы.

У самого Далтри шевелюра подозрительно напоминала парик, который, в свою очередь, сильно смахивал на мех животного, погибшего под колесами автомобиля, — горностая, например.

— Ваш парик вы сами изготовили? — поинтересовался я.

— Я не ношу парик, — сердито буркнул он. — У меня свои волосы. — Обмерив мою голову, он спросил: — У вас есть особые пожелания насчет цвета, формы, стиля, длины, волнистости?

— С тех пор как я на химиотерапии, у меня пропала способность принимать какие-либо решения, — сказал я.

Георгина, желая помочь, воскликнула:

— Ади, тебе выпал шанс обзавестись волосами, о которых ты мечтал всю жизнь!

— Примерьте образцы, если хотите, — предложил Далтри.

Первым я примерил черный парик с пробором сбоку, в нем я походил на китайского хипстера. Второй был блондинистым и кудрявым.

— Сними немедленно, — приказала Георгина, — а то мне чудится, что я вижу перед собой одного из братьев Маркс, самого придурковатого [69] .

Третий, мышиного цвета и едва покрывавший череп, и париком-то было трудно назвать.

— Что ж, англосаксонскую линию вы всю перепробовали, — подытожил Далтри. — Хотите взглянуть на парики для «людей в цвете»?

— Почему нет, — согласился я.

Задумчиво поглядев на меня в черном парике с тугими кудряшками, выполненном, как выразился Далтри, по «восточным лекалам», мастер сообщил:

— В принципе, мы можем подбирать подходящий цвет и длину, но только в строгом соответствии с государственным стандартом.

— А вы делаете прическу как у Бориса Джонсона? [70] — оживился я. — Думаю, это меня бы устроило.

— Вы требуете невозможного, мистер Моул, — покачал головой Малкольм Далтри. — Если вам по сердцу стиль интеллектуальной знаменитости, обращайтесь к частному производителю.

Мы ушли, так ничего и не выбрав, — не хотелось производить впечатление людей настолько обнищавших, что они не могут позволить себе заказать парик у частника.

На улице Георгина сказала:

— Давай-ка наведаемся в «Побалуй себя» к Лоуренсу? Он наверняка посоветует что-нибудь стоящее.

Вернувшись в Мангольд-Парву, мы припарковались у салона. Лоуренс, развалившись в кресле перед зеркалом, читал «Вог». Миссис Льюис-Мастерс сидела под сушильным колпаком; бигуди, сплошь покрывавшие ее голову, были размером с канализационную трубу. Она читала «Деревенскую жизнь». Вместо приветствия старая дама приподняла бровь.

Георгина и Лоуренс бросились друг другу на шею.

— Где ты пропадала? — пропел Лоуренс.

— Дома, — улыбнулась моя жена, — сама мыла голову, сама подравнивала волосы.

Лоуренс воздел свои жилистые руки в утрированном испуге:

— Плохая девочка! Знаю, у тебя сейчас бабла не густо, но на прическе нельзя, нельзя экономить!

Георгина объяснила, зачем мы пришли.

Лоуренс схватил меня за руку:

— Слыхал, что ты теперь на химии. — Затем он усадил меня в кресло, в котором только что сидел, встал сзади и посмотрел на мое отражение в зеркале. Взъерошив редкие кустики волос на моей голове, он заявил: — Можно пойти ва-банк и сбрить все к чертям собачьим. Что от них толку, сам подумай? Ни вида, ни блеска.

— Мне нравятся бритые головы, — вставила Георгина.

Перспектива лишиться последних волос меня не вдохновляла, но жена настаивала:

— Ади, ты каждый день в душе теряешь их целыми пучками. И, если слив засорится, придется вызывать сантехника, а это стоит недешево.

Пока я колебался, Лоуренс пригласил в соседнее кресло миссис Льюис-Мастерс и принялся снимать с нее бигуди.

— Люди пустыни, — сообщила старуха, — почитали лысину как признак мудрости и мощной сексуальной потенции.

— Ладно, Лоуренс, сбривай, — сдался я.

Пока парикмахер сушил феном волосы миссис Льюис-Мастерс, я листал брошенную ею «Деревенскую жизнь», и вдруг с разворота с фотоотчетом об Охотничьем бале в Бельвуаре на меня глянуло улыбающееся, счастливое лицо Георгины — я аж вздрогнул. Она стояла под ручку с «достопочтенным Хьюго Фэрфакс-Лисеттом» в окружении других саблезубых охотников, поднимавших бокалы с шампанским. Они словно поздравляли Хьюго и Георгину с помолвкой. Я показал журнальную страницу жене.