Шрифт:
Почтальон с юмором упали на землю со смеха и ну кататься.
Снял Старик тряпицу с головы, открыл шишку. Осветился день утро-фиолетовым светом. И видно стало сквозь Почтальона и сквозь юмор его, что вовсе они не смеются, а плачут и всё думают о сбежавшей своей мамке. И по земле всё катаются.
Снова повязал голову Старик. Поднялись Почтальон с юмором.
— Ну, — говорят, — умора! Прямо до слез!
— Ладно! — говорит Почтальон. — Пойдем дальше Вот тебе газеты свежие, пахучие, вот тебе заграничный журнал «Тамс», а вот тебе наш местный журнал «Тутс» И везде все новое-переновое. Читан да радуйся. То война, то авария, то разбойники свирепствуют, но все это где-то, не здесь, а словно в сказке. У нас солнце светит. Где-то, пишут, воздух совсем протух, жизнь вымерла. А у нас травой да грибами пахнет. Хорошо! Сегодня Петров день — стемнеет, соловьи запоют. В последний уж раз. Соловьи только до Петрова дня. Но день-то ведь впереди. А за ним длинный вечер. Эхма, не горюй!
Пошел Почтальон с юмором по тропинке и запел на два голоса:
Без тебя мне не жить, Без тебя мне не жить, Я умел лишь однажды любить.— Почтальон! — далеко крикнул Старик. — А Почтальон! Ты Феликса Удаль-Мана не знаешь?
— Зна-а-ю! — донеслось из-за холмика. — Он журнал «Вокруг круга» выписывает.
Много ли, мало ли прошло времени, а только десять утра по радио пропикало. Сообщило радио, что урожай сгнил, и перешло к симфонической музыке.
А Старик перешел дорогу и постучался к врачу.
Из верхнего окошка высунулась жена врача и сказала добрым голосом:
— Толкайте дверь, она и откроется. Толкайте, толкайте! Там еще одна дверь будет, ее тоже толкайте. Все двери толкайте. Потом одна не поддастся, сколько ни толкайте. А вы ее потяните. За ней будет темная комната. Там мой и сидит, опыты делает.
Пошел Старик двери толкать. Шесть толкнул, а седьмая не поддается. Вспомнил Старик, что добрая жена врача ему говорила, и потянул осторожно.
— Ну чего ты тянешь! — рыкнул доктор из-за двери. — Входи скорей, темноту мне не рассеивай!
Вошел Старик. Ни зги не видно.
Врач в темноте крякнул, плюнул, посуду какую-то разбил и рявкнул:
— Деньги вперед!
Старик выхватил из кармана деньги и протянул вперед себя.
Врач в темноте нащупал его руку, забрал деньги.
— Какие-то они у тебя, — говорит, — жухлые. Ну да ладно уж. Присаживайтесь! — и толкнул старика в грудь.
Старик попятился и свалился к кому-то на колени. Тот, другой, охнул, а потом говорит:
— Доктор! На меня сели. Это так надо?
— Надо! — крикнул доктор, как ножом отрезал.
И стало темно и тихо. Сидит Старик на коленках у другого и думает: когда же лечение начнется? Пощупал рукой слева — еще чьи-то коленки, пощупал справа — опять коленки.
— Э-э, — смекнул Старик, — да мы тут не одни!
Тут доктор опять посуду разбил и крикнул:
— Чтобы раскрепоститься, надо закрепоститься! Ешьте горох!
Кто-то невидимый сунул Старику миску и ложку в руки. Понюхал Старик, и вправду горох. Стал жевать. И кругом, слышит, жуют, чавкают. А тот, другой, говорит тонким голосом:
— Доктор, мне гороху не досталось, а который на мне сидит, ест! Это так надо?
— Надо! — отрезал доктор и опять крикнул: — Чтобы объединиться, надо размежеваться! Ешьте горох! А которым не досталось, так сидите.
Доел Старик горох, ложку облизал и думает: куда бы миску девать? Поставил тихонько на левые коленки. А в это время невидимая рука на его коленки другую грязную миску поставила. Пристроил ее Старик на правые коленки, невидимая рука новую опускает. Схватил Старик невидимую руку. Задергалась рука и говорит человечьим голосом:
— Отпусти меня, сестра милосердная, пожалей меня, хилого.
Старик говорит:
— Не сестра я милосердная, а мешок с хворями. А у тебя, видать, совсем сознания нет, что ты пустоту гороха своего незнакомому человеку тычешь.
— Сознание вторично, — говорит рука. — А первичен Дух. Он соединяет, он и разделяет. Свой дух — благодать, чужой — мерзость. И потому — каждый отойди к своим! Чужого я по запаху знаю. Кто ты, а?
И уж не Старик руку держать стал, а рука в него впилась.
Тут доктор новую посуду разбил и крикнул:
— Чтобы освободиться, надо подчиниться. Бейте друг друга, врага найдете!
Загремели миски, посыпался горох, заиграла гармошка. И началось в темноте великое побоище. Только и слышно: «Эх, эх!» Левые коленки Старику в живот молотят. Правые коленки кулаком пудовым в ухо тычут. Другой, который под Стариком был, верещит металлическим голосом:
— Доктор! Мне гороху не досталось, а теперь мне грязную миску на морду надели. Это так надо?