Потом был ураган Глория. В сентябре 1985 года этот мощный ураган с бешеной силой продвигался по Атлантике, направляясь прямо к Вирджиния-Бич, штат Вирджиния, где находится центр Христианской радиокомпании. Мистер Робертсон взмыл в воздух и стал умолять ураган остаться над океаном. Стихия послушалась его и, промчавшись над Огненным островом, стерла с лица земли летний дом Келвина Кляйна.

Мне повезло, что, по мере того как я взрослел, а дома, казалось, становились все меньше и меньше, я вырос среди больших зданий. Думаю, поэтому у меня такое нежное, граничащее с благоговением отношение к особнякам. Несколько лет назад в Париже я оказался в великолепном здании девятнадцатого века, бывшем отеле «Ротшильд». Я потягивал коктейль в шикарном обеденном зале – скромном помещении в стиле Людовика XV, размером чуть меньше баскетбольной площадки, обшитом деревянными панелями, с хрустальными люстрами. В архитектуре таких зданий я находил то, о чем создатели и не думали: карнизы на стенах с внешней стороны, по которым очень удобно подкрадываться к окнам; мраморные полы, вполне пригодные, чтобы кататься на велосипеде или на роликовых коньках; лотки в прачечной, подходящие для физических опытов.

Когда я прочитал книгу «Возвращение в Брайдсхэд», меня охватило знакомое чувство: тоска по пропавшему дому, где прошли самые счастливые дни моей жизни. Интересно, смогли ли психологи классифицировать синдром Брайдсхэда или он просто перешел в категорию ощущений праздных богатых людей?

Но, как многие роскошные пережитки прошлого, большие особняки стали предметами, которыми только восхищаются. Дом, в котором выросла моя мать, построенный в георгианском стиле и расположенный на красивейшем участке земли в Ванкувере, провинция Британская Колумбия, был продан в 1965 году после смерти деда. Спустя несколько лет я смотрел в кинотеатре фильм с участием Энн Маргрет и Джека Николсона. Сцена, где они занимались любовью, была снята в том же саду, где я в детстве обычно играл с плюшевым медвежонком. А через некоторое время новый владелец Шэннона – так называлось наше поместье – продал его застройщикам. Дом и участок были перепланированы, и там, где раньше были клумбы с лавандой, где росли розы, подсолнухи и ряды кипарисов, теперь вы увидите сто девяносто квартир в собственности кондоминиума.

Не так давно мы похоронили мать моего отца рядом с могилой дедушки под ореховым деревом на кладбище квакеров в Северной Каролине. Кизил и азалия пышно цвели белыми и розовыми цветами. Так было всегда, когда я с севера приезжал к бабушке, иногда позвонив ей уже с дороги, чтобы сказать, что я еду с толпой бесшабашных университетских друзей.

– Милый, – всегда спрашивала Мими, внутренне напрягаясь в ожидании нашего вторжения, – надолго вы приедете?

Скоро машина сворачивала на дорогу, посыпанную белым гравием, которая поднималась по уступчатому холму, извиваясь между сосен и магнолий, и вела прямо к дому. Балкон дома утопал в пурпурных цветах глицинии. В день похорон мы бросили прощальный взгляд на дом. Новый владелец позвонил нам и любезно разрешил пройтись по поместью, но мы незаметно проехали мимо, будто нарушители.

Мой дедушка купил этот дом в тридцатые годы после своей бурной карьеры в революционной Мексике. Это был заброшенный дом на вершине холма, в первый раз разрушенный еще во время Войны за независимость. Дом стали называть «Камчаткой» в честь русской провинции, находящейся на краю света. Когда его перестроили в пятидесятых годах девятнадцатого века, он находился в двух милях от города – для экипажей дорога была длинной. Легенда гласит, что рабочие спрятали здесь клад с серебром, чтобы оно не досталось солдатам Севера. Здесь жила Мэри Честнат, автор знаменитых дневников времен Гражданской войны. Ее муж Джеймс построил тут дом, чтобы она могла в нем отдыхать и принимать гостей. Мы не знаем, как выглядел дом в то время, но даже в своем первоначальном виде он не мог быть так же прекрасен, как его сделал мой дед почти век спустя. Какая же у него была фантазия!

Странно обнаружить такое чувство прекрасного у сына шерифа из Техаса. Дед пригласил из Италии человек шесть садовников-декораторов, и опаленный голый холм превратился в цветущий рай. Была возведена кирпичная ограда, появились внутренние дворики, аллеи, деревья, конюшни.

Он любил воду, и было построено много фонтанов, не таких величественных, как в Брайдсхэде, а небольших, в южном стиле. Шум воды можно было слышать из спален, этот звук успокаивал. Однажды мой кузен Билли поймал в пруду огромного сома, в ведре с водой принес его домой и выпустил в фонтан с золотыми рыбками. Волнение от путешествия в ведре пробудило у сома аппетит. На следующее утро в сумраке воды уже не видны были золотые отблески, там плавал только жирный, сытый усатый сом.

В доме появлялся призрак. (Знаю, знаю, что вы скажете, но послушайте меня.) Несколько раз он будил людей, никогда не веривших в существование призраков. Говорили, что это призрак кавалерийского офицера, который обещал вернуться с войны. Он не смог выполнить обещание при жизни, но остался верен ему после смерти. Однажды ночью один из гостей был разбужен топотом сапог со шпорами, доносившимся с холма. Он вышел из спальни и стал вглядываться в темноту. Он взглянул вверх и вдруг увидел призрака, стоящего у лестницы. В лунном свете фигура в военной форме была хорошо видна. Но никому и в голову не приходило бояться его.

Я вспоминаю детство, когда мне, маленькому мальчику, разрешали обедать при свечах вместе со всеми. Элла и Джефф вносили подносы с жареными голубями и перепелками, комната была наполнена ароматом магнолий, форзиций, гибискусов и олеандров.

На стене в столовой висела единственная ценная картина – портрет Эндрю Джексона, написанный маслом. Если присмотреться, то можно было увидеть у него на подбородке шрам. Он получил его, когда был мальчишкой, от английского офицера, который ударил парня за отказ почистить ему сапоги. Действительно, смотреть надо было очень внимательно, потому что у старины Хикори было морщинистое лицо. Моей бабушке нравился этот шрам – он пробуждал в ней патриотическое чувство гордости за Америку. Мы пристально разглядывали лицо великого патриота, пока она не находила этот шрам.

– Мими, мне кажется, что это просто морщина.

– О! Знаешь, милый, а ведь ты прав.

Надеюсь, Камчатку никогда не переделают в многоквартирный дом. Я бы примирился с этим, если бы там снимали фильмы, пусть даже с обнаженными героями, резвящимися в фонтане с сомом Билли. Но из такого жилища скорее всего сбежит и призрак. Между тем я слышал, что новый хозяин уже заселил квартиры, и детские голоса и гам, характерные для больших домов, будут раздаваться и после ухода строителей.