— И что тогда? — спросил майор мрачно.

Начальник службы безопасности понял вопрос буквально.

— Есть опасность, что оставшиеся за пределами коммуны ученики «пророка» попробуют выкрасть учителя, — сообщил он. — Поэтому я распорядился насчет усиленной охраны тюрьмы, и…

— Да я не о том. — Дериев махнул рукой. — Что нам делать? Ведь «уроки» не дают результата?

— Нет, он невероятным образом держится, — сказал Василич. После паузы добавил: — Может, все же убьем его по-тихому?

— По-тихому нельзя, поползут слухи, что он скрывается, а на самом деле жив. — Майор встал из-за стола и, подойдя к окну, уставился на сбегающие по стеклу капли дождя. — Нужно иное… Если не выйдет публичное отречение, то организуем публичную казнь.

Он резко повернулся.

— Но это как-то не по-христиански, — несмело возразил отец Павел.

— А что в этом мире по-христиански? — Дериев тяжело поглядел на священника. — Сон длиной в несколько десятилетий упоминается в Библии?

— Пути Господни неисповедимы.

— На это очень легко все свалить, вот так-то. — Майор вернулся к столу, скрипнуло его кресло. — Необходимо, чтобы все видели, что именно самозваный Сын зари, а на самом деле обычный человек, умер. Все запомнили, что он подох, и поняли, что так будет с каждым, кто станет угрожать целостности нашей коммуны и будущему цивилизации.

— Как бы бунт не начался, прямо там, — сказал Василич.

— А это твоя забота, — отрезал Дериев. — Еще пару дней попробуем «уроки», и по максимуму, а если не сработает, то через три дня казним этого болтуна.

— Как? — деловым тоном спросил начальник службы безопасности. — Повесим?

— О Господи, помилуй меня, помилуй нас всех… — забормотал отец Павел, мелко крестясь, но на него никто не обратил внимания.

— Нет, это слишком быстро. — Майор задумчиво потер подбородок. — Надо, чтобы он умирал долго, и зрители прониклись. Расстрел тоже отвергаем, да и патронов жалко. Сожжение?

— Позвольте мне еще раз воззвать к его душе! — вмешался священник.

— Взывай, только не верю я, что это сработает. — Тон у Дериева был совершенно равнодушный. — Значит, спалим его на костре. Давай лучше не одного, а с двумя ублюдками, что сейчас в соседних отсеках сидят. Один вор и бунтовщик, другой убийца.

— Где? — Василич радостно потер руки.

— А прямо тут, перед администрацией. Нужны дрова, столбы, и веревки…

Они еще обсуждали какие-то детали, а отец Павел слушал, и ему было холодно и гадко. Казалось, что угодил в безумный, нескончаемый сон, и что самое страшное — в сон чужой.

Проснувшись, Кирилл обнаружил себя там же, в «камере».

— Утро красит белым светом стены древнего Кремля… — вспомнил он слова старой, еще советских времен песни.

Попытавшись встать, понял, что ноги дрожат, а голова кружится — давало знать о себе недоедание, хотя голода как такового он удивительным образом не чувствовал. Организм, травмированный пытками, не обращал внимания на такую «мелочь», как отсутствие пищи.

В животе посасывало, но не особенно сильно.

Едва отошел от ведра-параши, как послышались шаги, и за решеткой объявился лопоухий тюремщик.

— Доброе утро, — сказал Кирилл, но лопоухий сделал вид, что не услышал.

Он поставил на пол стаканчик с водой, забрал пустой, оставшийся с вечера, и удалился. Похоже, этот парень, в отличие от Вартана приказ не разговаривать с «Сыном зари» решил выполнять.

А жаль, наверняка рассказал бы еще чего-нибудь интересное.

— Э, баклан синий, ты чо-то попутал, — донесся веселый голос нового узника. — Притащи икорки красной, пузырик вискаря, и чтобы одна нога здесь другая там, ползаешь, как сифилитичная вошь. А это говно засунь туда, где ему место — себе в жопу.

Тюремщик ответил что-то, но слов Кирилл не расслышал, уловил только обиженный тон.

Сознание вновь уплыло, и он погрузился не в сон, так, в легкую дремоту. Выдернуло бывшего журналиста из нее появление около камеры экзекуторов, тех же самых, что и вчера.

— Настало время нового сеанса, больной, — заявил старший из палачей, открывая ящик для инструментов. — Так, что тут у нас есть — щипчики, напильнички, молоточки и гаечный ключик.

— Уф, поиграем в сантехников, — хохотнул второй, смуглый.

В последующие несколько часов было очень плохо, и не столько из-за боли, сколько потому, что сегодня не получалось отстраниться от терзаемого тела, нырнуть в красочные видения. Кирилл ощущал все, что с ним делали, и не выдерживал, кричал и стонал, и любой делал бы то же самое на его месте.