– Как забили? Как можно? Это ж убийство.

– А-то! – подтвердила Маланья, утирая подбородок. – Оно, конешно, убийство. Так ведь своих спасали. Хотели тело прямо там и закопать, но не успели. Меня там не было, не видела я, но говорят, что тело само собой ушло в землю, а на его месте разверзлась дыра...

– Дыра? Нет, ну все-таки убийство, – расстроилась Настасья. – Не могу я писать про убийство. Незаконно это, и виновные не пойманы и не наказаны.

Она взяла еще одну сушку и принялась осторожно ее разгрызать, стараясь не попасть на пломбированный зуб:

– Как вот милиция придет к вам и пересажает всех. Дыра у них тут... Хм....

– Дыра, – согласно закивала Маланья. – Огроменная круглая дыра в земле. Как пещера, только словно бы аккуратно вырезана. И дна у нее нет! – торжествующе подытожила Маланья. – Только на дыре все не закончилось. Их-то, мужиков, десятеро было. Потапыч покойный с ними. Да что говорить, все уж покойники. Что ни год, то одного хороним. Что характерно, мрут все больше, аккурат, в то самое время, когда убили Махмудку. Так что, милочка, сажать уж и некого. Они теперь на том свете ответ держат. Первым помер Василий Переверзев, Клавдин муж. Похороны, стало быть, собралась вся деревня. И вдруг Венька, шкет такой, подбегает к матери и говорит, громко так, что все слышат: "Мамка, дядя Вася сказал, что не тот костюм на него надели. Другой он просил". Алевтина пацану подзатыльник отвесила, чтобы вел себя прилично, а Клавдия вдруг как за голову схватится. "А ведь верно, – говорит. – Просил в другом костюме хоронить. А я, старая дура, запамятовала". Тут все и поняли, что дар у дитятки прорезался – с покойниками беседы вести. С тех самых пор – все к нему. Если, там, сон тяжелый или похороны, или просто тоска заедает. Он и на кладбище слышит. Однажды даже поговорил с мертвой коровой. Рассказала она ему отчего сдохла, а потом и ветеринар подтвердил. Вот про эти две аномалии я и хотела рассказать – дыра да Венька Кулаков.

– Надо бы дыру сфотографировать, да и с мальчиком поговорить, – заторопилась вдруг Настасья, и даже принялась натягивать на усталые ноги свои изуверские башмачки.

– Куда ты, неугомонная, – остановила ее старуха. – Темень ведь. Чай, не город, фонарей нет. Да и пацан дрыхнет уж без задних ног. Я тебе вот в горенке постелила. Поспи, а утром и пойдем. Народ в деревне рано встает, успеешь везде.

Настасья вдруг поняла, что и вправду очень устала. Отключила диктофон и покорно пошла за Маланьей в горенку, где ее ждала чистая постель, пахнущая какими-то травами. Казалось, что стоит только прилечь, как накатит волной сон, давая отдых усталому, не привычному к долгой ходьбе, телу. Но, как ни странно, Настасья все не могла уснуть и крутилась на мягком ложе, сминая простыню в гармошку. Чудились ей в тишине чьи-то шаги, гул, о котором говорила Маланья, шепоты и шелест. Мелькали обрывки будто бы уже написанного текста, а под утро, когда удалось забыться тяжелым сном, привиделось ей убийство нездешнего человека и злобные лица мужиков с окровавленными лопатами.

Венька проснулся неожиданно. Часы с кукушкой только что отстучали полночь. В зыбкой темноте, разбавленной жидким светом луны, проступали очертания знакомых предметов. Вот комод, на котором восседает старый-престарый плюшевый пес – любимая игрушка детства, вот стол, покрытый белой льняной скатертью. За занавеской сопит мать, стучит маятник, а за окном шелестят под ветром листья деревьев. Все знакомое, но что-то чуждое чудится в спокойствии ночной комнаты. Чем дольше мальчик лежал с открытыми глазами, тем более чужим и незнакомым казался дом. Сначала незнакомыми показались ходики, потом стол. Все это выглядело так, словно поверх одной картинки собирают совершенно другую. Некий таинственный паззл, неизвестно пока, что изображающий. Мальчик постарался сфокусироваться взгляд на псе, но внезапно и эта картинка перещелкнулась, и во всей комнате не осталось ни единого привычного островка. Тогда Венька осторожно спустил на пол босые ноги и бесшумно направился к двери. Ни одна половица не скрипнула под его ногами. Словно тень он проскользнул по незнакомому двору, словно хищник, прячущийся от человеческих глаз, и только ощутив под ногами утоптанную глину дороги, бросился бежать к единственному месту на земле, куда влекло его непреодолимое чувство, похожее на неслышный зов.

Его слабое тело наливалось силой, крепли мышцы, кожа меняла цвет на изжелта-смуглый. Никогда еще хворый Венька не бегал так далеко, но теперь словно и не ощущал усталости, не задыхался как всегда, когда выходил поиграть с другими детьми. Как на крыльях, летел мальчик на зов, с каждым шагом становясь все более взрослым и сильным.

Подбежав к самому краю дыры, Венька упал на колени и изо всех сил крикнул в ее черное разверстое нутро. Громкий звук эхом прокатился до самого центра земли, и тотчас же в ответ раздался низкий вибрирующий голос, который говорил на тягучем языке, рожденном самой древностью.

– Это ты Хоремхеб, сын мой?

И Венька ответил на том же языке, испытав вдруг радость узнавания, которая пронзила его до самых кончиков пальцев:

– О, отец мой Анубис! Наконец, я слышу твой голос.

– Твой десятилетний плен мести закончен, ты исполнил свою задачу Хоремхеб, ты покарал своих врагов. Вернись теперь домой, чтобы потом снова служить мне в мире людей.

Бывший деревенский мальчишка Венька Кулаков, а теперь могущественный Хоремхеб – сын самого Анубиса, сбросил с себя человеческую пижаму, ставшую внезапно узкой и короткой. И, обнаженный, прыгнул в вечную черноту загробного мира. Раздалось низкое вибрирующее гудение, и земля над его головой сомкнулась, лишив деревню Никаноровку главной ее достопримечательности – бездонной дыры.

В тот самый момент, когда тишина ночи разбавляется петушиными криками и звоном ведер, а небо становится синевато алюминиевым, в деревню приходит деятельный трудовой день. Так уж заведено, что время бодрствования человека здесь соотносится с режимом курятника. Спать ложатся с курами, с ними и поднимаются. В этот час и услышала Маланья вой из соседней избы. Настасья еще сладко спала, завернувшись в вытертое байковое одеяло. Старуха, не успев даже сменить ночную рубаху на платье, укуталась в огромный платок и со всех ног понеслась к Алевтине. Та сидела на крыльце и выла так, что дребезжали стекла в окнах. Лишь через полчаса успокоительных процедур Маланья наконец уразумела, что пропал Венька. В отличие от других деревенских ребятишек на рыбалку он не ходил – Алевтина боялась, что застудится. Со двора выходить в такое время нужды не было. Вот и обнаружилась пропажа сразу же. Будь на его месте кто другой, так и до вечера могли не хватиться, а то и на вторые сутки бы только заметили, что нет дитяти. Но болезненный Венюшка всегда был при матери, и деваться ему этим утром было некуда.

– Украли, украли, – все твердила Алевтина. – Вчера еще чужачку видела. Да что я... Сама ты с ней на кладбище и говорила. Ой, не понравилась она мне...

– Ты, Алевтина, ври, да не завирайся. И напраслину зря не возводи, – отрезала старуха. – Знакомая она мне. И спит еще, в горнице. Сама только что видела. А то, что Венька пропал, она и не знает еще. Собиралась утром с ним побеседовать.

Алевтина вскинула испуганные глаза, и на всем ее длинном бесцветном лице проступила решимость: