Дружок... Не вздыхай, не переживай и не пытайся. Ничто и никто на свете не убережет тебя: однажды ты споткнешься или поскользнешься фатально, за секунду или за пятилетку до финала. Интересно, хотел бы ты заранее увидеть этот камушек-причинку? Или побоялся бы, предпочтя неизвестность? Или все же соблазнился бы любопытством своим? Или наивно заткнул бы глаза и уши, чтобы обывать до самого конца в слепой и глухой надежде?.. Или, словно головой в прорубь, решился бы?.. Впрочем, если повезет, ты будешь жить так долго и счастливо, что добрый дедушка маразм избавит тебя от предчувствия неизбежного, оставив способность тихо улыбаться солнышку и каше, и твой бедный глупый организм даже не заметит, что остался один на один с Нею. Никто не собирается тебя пугать или обманывать или «кодировать-зомбировать», тебе говорят правду. Правду. Правду. ПРАВДУ, Леша.

Не то чтобы Леха никогда не думал о смерти, – нет, думал и терял сон от страха. Это когда даже маму звать бесполезно: гладит она тебя по голове, шепчет что-то хорошее... но и она умрет. Умерла уже. Эх, если бы тогда... Ага, вот-вот: «Эх, если бы...»

Думал Леха о смерти. А тут она сама показала ему себя, без вуалей, при свете и по-честному, и он постиг ее. Не убежать.

Но еще не умер и даже не обделался. А мог, если бы только это помогло.

– Ты за мной пришла или ко мне?

– Есть разница?

– Да. Но ты уже ответила. Хотела бы под венец меня вести – не показывала бы пещеру ужасов. Что надо?

– Для мачо у тебя голосок слишком дрожащий; впрочем, мне почти не попадались мачо.

– Что за мачо такое?

– Неважно, мальчик Леша. Но это был не ты.

– Так что тебе от меня надо?

– Предварительное знакомство. Люди называют это интересом. Или обычаем. Чем-то это сродни клеймению скота: определенный сорт живущих я помечаю предварительным знакомством. Ну говори.

– Тебе скучно жи... бывает?

– Избавь меня от пошлых и глупых вопросов. У нас есть еще немного этих... общих минут, воспользуйся ими, если хочешь.

Леха поразмыслил. Только разговоры и возможны, в смысле расспросы с его стороны... А что еще – не в чехарду же прыгать?

– Я смертен?

– Да.

– Это неизбежно?

– Ты повторяешься.

– Ну а если я буду жить очень долго... Неопределенно долго?

– Мне все равно. Живи, я подожду. Это для тебя неопределенно.

– А потом будет. то же самое, что я увидел? В смысле, понял? Или возможно, что будет нечто другое?

– Будет?.. Я – буду, ты – нет.

– Тебя можно уговорить? На предмет непосещения?

– Нет.

– Подкупить, обмануть, запугать? Договориться как-то, а? Улестить?

– Нет.

– Никак и ничем?

– Ты повторяешься.

– А если кто за меня попросит?

– Мне без разницы.

– А как же загробная жизнь и бессмертная душа?

– Можешь верить сколько хочешь и во что хочешь.

Леха беспомощно огляделся. Вон – птица перепорхнула с березы на сосну. Ветерок по верхам кувыркается. Запах леса и поляны – не густой, но такой... обильный: сладким зеленым листочком пахнет, тинкой болотной, ягодами... И всего этого не будет. А народятся новые звери, флора и запахи... И его среди них не окажется... Такая банальная истина... листочки-фигочки, комарики-фигарики... Миллиарды раз испытанная до меня и... после. И это обязательно произойдет, как веревочка ни вейся.

– Ну, старая... Если тебя не подкупить и не запугать... Правильно я тебя понял?

– Договаривай.

– То проваливай к... любеням! Надоела.

– Как скажешь, мальчик Леша.

– Проваливай, проваливай, а то пинком оглажу...

– Проваливаю. Ты очень хотел выглядеть – в наших с тобою глазах – сильным и несгибаемым смельчаком. Крутым. И забыл, когда была такая возможность, спросить о своих родных. До встречи.

Ужас растаял, холод от него остался.

«Все правильно, забыл». Лехины ноги подломились, и он рухнул на упругую лесную землю, рядом с лисичкиным тельцем, заскулил без слез, раз-другой ударил кулаком вниз... Вместо сыроватого перегноя кулак наскочил на твердый корень... Больно... Леха прижал к животу обе руки, скрючился и завыл сквозь стиснутые зубы, но не от боли. И страх, и стыд, и раскаяние и... и то неизбывное знание, которым заклеймила его Смерть... Как это пережить и вообще – зачем теперь жить? Когда он главное узнал. А о маме – забыл... и об остальных... Нет, надо жить и кое с кем расплатиться. Спокойно, ты же мужчина, поморгай и пройдет. А оно никак не проходит.

Шипение... Это Аленка очнулась. Чудовище ты мое стоеросовое... Против Нее и ты бессильна... А?

Леха перекатился на карачки: Аленка сладко содрогнулась в последнем глотательном движении и завилась в широкую ленивую спираль вокруг повелителя, образовав таким образом на траве нечто вроде защитного круга двухметрового диаметра.

– Т-ты что, дура, рыжуху слопала??? – Леха словно поглупел: он как был на четвереньках, так и перевалился через барьеры Аленкиного тела и принялся шарить в траве вокруг пня... Лисички не было. Леху подбросило в полный рост. – Сожрала, сволочь! – Аленка недоуменно зашипела, ромбовидная голова ее поднялась высоко и опустилась чуточку, чтобы лучше было видеть глаза повелителя... – Она меня спасти хотела. Я ей обещал, что не трону! Ты, гадина зеленая. Лучше бы ты на тот мешок с костями кидалась. Проспала!!! – Леха ударил слева и тут же справа. В удар справа он вложил все: боксерскую выучку, девяносто килограммов веса, стыд, потенцию будущего «великого колдуна», отчаяние и жажду хоть на ком-нибудь выместить многоярусную злобу; и если левую руку Аленка почти и не заметила, то от удара справа ее мотнуло на метр в сторону. Леха добавил пинком еще раз, наклонился, чтобы продолжить руками, но Аленка, испуганная тем, что увидела во взоре повелителя, стремительно съежилась в змейку-малявку и юркнула к Лехе за пазуху. Прятаться, искать защиты у повелителя же, то есть у него... А он... Опять у него все не так, все беды из-за него... На ней решил выместить... А она к нему за защитой... Это было последней каплей, переполнившей чашу: Леха стукнулся задницей в низенький пень, закрутил нечесаными патлами и заревел в полный голос, прежние «скупые мужские» растворились в потоках нестесняемых слез, по количеству и качеству ничем не уступающих тем, которые проливаются женщинами и детьми...

Леха долго плакал на полуденной жаре, а потом заснул. Злопамятность Аленки не распространялась на повелителей: она выскользнула из Лехиной рубашки, подросла в треть возможного, подсунула упругий бок ему под голову и выставила «перископ» – подняла голову на длинной шее – охранять. Но поляна, где еще не выветрился «запах» главного пугала для всего живого, где опасным тяжелым туманом слились и замерли ауры двух непохожих друг на друга пришельцев, отпугивала леших, глухоманников, оборотней и прочую невысокую нечисть. Разбежались подальше в стороны и докучливые насекомые; только солнце, бесцеремонно и ничего не боясь, вглядывалось в странную неподвижную пару – человека и змею на полянке, посреди угрюмого леса.