— Что вы такое говорите? — пробормотала Филомена. — Вы сошли с ума. — Она всхлипнула так, словно до нее наконец дошла жуткая действительность. — О, Madre di Dio, вы сошли с ума!

— Я в здравом рассудке, — возразил Лука. Поднеся зазубренный край разбитой бутылки из-под виски Филомене к горлу, он повторил еще раз: — Я не хочу, чтобы этот род жил. Я не сумасшедший. Я знаю, что я делаю.

— Нет, я этого не сделаю, — упрямо промолвила Филомена.

Тогда Лука схватил ее за волосы и подтащил в жар, пышущий из открытой дверцы топки.

— Нет! — закричала Филомена.

Она извивалась в крепких руках Луки, стараясь защититься от жара, но вдруг зазубренный край бутылки из-под виски прикоснулся ей к шее, и через мгновение младенца уже не было у нее в руках. Он исчез, остались только Филомена и Лука, и красные отсветы котельной, а вокруг — непроницаемый мрак.

Склонившись над раковиной на кухне, Хукс плеснул воды на рассеченную кожу на подбородке. Очнувшись какое-то время назад, он шатаясь добрел до раковины. На лестнице, ведущей в подвал, послышались шаги. Какая-то женщина всхлипывала: Хукс предположил, что это акушерка. Еще раз плеснув водой в лицо, он провел мокрыми пальцами по волосам, а когда обернулся, у него за спиной стоял Лука, держа Филомену за затылок, словно она была марионеткой и рухнула бы на землю, если бы он ее отпустил.

— Во имя всего святого, — пробормотал Хукс, — Лука…

Лука бросил Филомену в кресло. Та буквально сложилась пополам и, схватив себя за голову, заплакала.

— Отвези ее домой, — приказал Лука Хуксу, направляясь к лестнице наверх. В дверях он остановился и обернулся. — Луиджи… — Замявшись, Лука смахнул волосы со лба. Казалось, он хочет что-то сказать Хуксу, но никак не может подобрать слова. Наконец он махнул на Филомену и сказал: — Заплати ей пять «кусков». Ты знаешь, где взять деньги, — добавил он, выходя на лестницу.

Келли лежала неподвижно в кровати, закрыв глаза и вытянув руки по бокам.

— Келли, — тихо окликнул ее Лука, присаживаясь на матрац рядом с ней.

Внизу открылась и закрылась дверь кухни, и через какое-то время на улице завелась машина.

— Келли, — снова произнес Лука, уже громче.

Она даже не пошевелилась. Лука вытянулся рядом с ней и прикоснулся к ее лицу. Он понял, что Келли мертва, как только его пальцы дотронулись до ее кожи, однако все равно прижался ухом ей к груди, пытаясь услышать сердцебиение. Он не услышал ничего, и в этой тишине в нем всколыхнулось какое-то странное чувство. Какое-то мгновение Луке казалось, что он расплачется. Он не плакал с детства. Когда-то маленький Лука плакал каждый раз после побоев, которые устраивал ему отец, но однажды он не заплакал, и после того больше уже никогда не плакал, — поэтому непривычное чувство оказалось очень болезненным, и Лука его задушил, мучительно напрягая свое тело и дожидаясь, когда это чувство пройдет. Достав из кармана пузырек, он вытряхнул горсть таблеток и отправил их в рот. Запил он таблетки щедрым глотком виски из фляжки, стоявшей на столике возле кровати. Затем Лука уселся на кровати и высыпал в рот остальные таблетки, снова запив их виски. В кармане пиджака он нашел еще один пузырек и пачку денег. Во втором пузырьке оставалось всего десять или двенадцать таблеток, но Лука все равно проглотил их и улегся рядом с Келли. Подсунув под нее руку, он приподнял ее так, чтобы ее голова лежала у него на груди, и прошептал:

— Давай поспим, куколка. Здесь одно сплошное дерьмо, без конца и края.

Он закрыл глаза.

Ричи Гатто медленно вел «Эссекс» Вито по Чамберс-стрит, направляясь к городскому совету. Погода была морозная и ясная. Сугробы, оставшиеся со вчерашней вьюги, собирали на поверхности грязь, превращаясь в невысокие баррикады, отделяющие проезжую часть от тротуаров. На заднем сиденье «Эссекса» Майкл, сидящий между отцом и Дженко, возбужденно тараторил о городском совете.

— Пап, а ты знаешь, что в здании городского совета выступали и Авраам Линкольн, и Улисс С. Грант?

— Кто такой Улисс С. Грант? — спросил Дженко. Он сидел неподвижно, уставившись в окно и прижимая руку к животу, словно что-то его там беспокоило. Другой рукой он придерживал лежащий на коленях котелок.

— Восемнадцатый президент Соединенных Штатов, — с гордостью объявил Майкл. — С тысяча восемьсот шестьдесят девятого по тысяча восемьсот семьдесят седьмой. Ли [40] сдался Гранту под Аппоматоксом, что стало концом Гражданской войны.

— О, — произнес Дженко, посмотрев на Майкла как на марсианина.

Вито положил руку на колени сыну.

— Вот мы и приехали, — сказал он, указывая в окно на сияющий мраморный фасад здания городского совета.

— Ого! — воскликнул Майкл. — Вы только посмотрите на лестницу!

— А вот и депутат Фишер, — сказал Вито.

Увидев политика, Ричи остановил лимузин у тротуара напротив центрального портика.

На Майкле был темно-синий костюм с белой сорочкой и красным галстуком, и Вито, склонившись к сыну, поправил ему галстук, аккуратно затянув узел под воротничком.

— После того как депутат Фишер проведет тебя по зданию, — сказал он, — один из его помощников отвезет тебя домой. — Достав из внутреннего кармана пиджака бумажник с защелкой, он высвободил пятидолларовую бумажку и протянул ее Майклу. — Тебе это не понадобится, но всегда нужно иметь при себе несколько долларов, когда ты не дома. Capisc’?

— Si, — сказал Майкл. — Спасибо, папа.

У лестницы, ведущей в городской совет, их ждал депутат Фишер, подбоченившийся и с широкой улыбкой на лице. Он был безукоризненно одет в коричневый костюм в клеточку, в белую сорочку с отложным воротником и ярко-желтым галстуком, а в лацкане пиджака торчала желтая гвоздика. Несмотря на то, что даже на солнце было холодно, пальто депутат держал перекинутым через руку. Это был коренастый мужчина средних лет с пучками светлых волос, выбивающимися из-под фетровой шляпы.