— Давайте оставим в стороне официальную часть дела. Вы сами придумаете, как уладить все эти формальности, — небрежно сказал я. — Меня сейчас больше интересует наш генерал.

— А что ваш генерал?

— Вы обещали мне рассказать о нем все, когда вы окажетесь на свободе. Вы — на свободе. Итак?

Хаким раздавил окурок в пепельнице, встал и принялся прохаживаться взад-вперед. Чарли Чаплин в роли Диктатора! Кто мог завербовать такое мерзкое, закомплексованное, самовлюбленное насекомое? Ведь каждая вербовка утверждается очень высоко, и решение принимает минимум человек пять. Видимо, по бумагам все получалось гладко, а квартальный план был не закрыт.

— Я подумал! — заявил пакистанец. — Бессмысленно сообщать вам сведения, пока непонятно, как вы отсюда выберетесь. Проблему нужно решать комплексно. И я этим займусь, как только разберусь с более неотложными делами.

Нет, мне не послышалось! Эта продажная мокрица собиралась мариновать меня, набивая цену.

— А пока, — продолжал Хаким, — вам придется подождать в камере. Надеюсь, недолго.

В ответ я снова набрал полные легкие воздуха, затряс головой и выдал новую серию болезнетворных чихов. Один использованный «клинекс» уже был зажат у меня в кулаке. Я высморкался во второй, встал и положил оба в пепельницу пакистанца. Тот с брезгливой гримасой наблюдал за мной.

— Да, и мне не хочется вас обыскивать, оставьте, пожалуйста, здесь все, что лежит у вас в карманах.

Я положил на стол бумажник, в котором был и мой паспорт, покрутил перед носом Хакима уже совсем тощим пакетиком с бумажными платками и сунул его обратно в карман. Еще при мне был блокнотик с обычной шариковой ручкой. Свой «монблан» я оставил в Москве у мамы. Блокнот мне тоже был не нужен — я записывал туда имена людей, которых мы снимали.

— Надеюсь, я могу вас попросить об одном одолжении. Пусть кто-то купит мне лекарства, а то, боюсь, я не доживу до того момента, когда после неотложных дел очередь дойдет до меня. Деньги в бумажнике!

— Я распоряжусь, — снизошел мой тюремщик.

Ну и что я мог бы еще сделать? Надавить на него? Напомнить, что он — наш агент и на него тоже найдутся рычаги воздействия? И как отреагирует этот психопат? Вы знаете? Я — нет!

Я уже шел к двери, а тут обернулся.

— Чистое любопытство! Каким образом вам удалось спастись? Я видел, что ваших товарищей моджахеды перед отступлением расстреляли.

Хаким перестал играть в маятник, уселся в кресло и повернулся разок туда-сюда.

— Я думал, вы проницательнее! Моджахеды бежали в такой спешке, что не успели бы даже открыть наши камеры.

Он взял мой бумажник, вытащил оттуда паспорт и принялся листать его.

— Это я приказал их расстрелять, вместе с какими-то мародерами, которые тоже здесь сидели, — продолжил он, не поднимая на меня глаз. — Они могли что-то заподозрить после вашего визита. А я не люблю подвергаться ненужному риску.

Уф! А я еще думал, не надавить ли мне на него! Да он бы без лишних слов присоединил меня к ребятам, которые лежали у стены с платками на лицах. И не только никто не сможет доказать, что он имел к этому хоть какое-либо отношение, но и просто обстоятельства моей смерти никогда не всплывут.

Чтение моего паспорта было настолько увлекательным, что Хаким даже не поднял на меня глаз, когда я выходил. Я понял, что есть люди, которых даже я — убежденный сторонник ненасилия, вегетарианец и любитель Моцарта — готов задушить собственными руками.

Охранник отвел меня к моей тощей куче соломы, но она меня не привлекала. Единственным способом не превратиться в сосульку было движение, и я принялся вышагивать вдоль всех четырех стен.

Я, по-моему, говорил, что уже сидел в тюрьме — и даже не один раз! Но впервые это было в дивном городе Сантьяго-де-Куба, полном пряных запахов, бешеных красок, музыки и восхитительных девушек, в которых намешана кровь десятка народов. Напомню, мы с моей первой женой Ритой два года прожили на Кубе, чтобы потом выдавать себя за кубинцев. Забрасывать в Штаты меня должны были как противника кастровского режима, освобожденного по амнистии (а нас таких в 1980 году было несколько тысяч). И, чтобы все было натурально и по приезде во Флориду мое прошлое могли подтвердить бывшие сокамерники, меня на три месяца поместили в общую камеру, где сидели и политические, и уголовники.

Как и в большинстве стран, место, куда блюстители закона помещают тех, кто его нарушил, было заповедником беззакония. Вернее, там действуют законы, но другие — те, которые вне закона на воле. Таким образом, и заключенные, и те, кто их охраняет, вынуждены выбирать, какому закону они будут подчиняться: закону воли или закону зоны.

Большинство заключенных на суде раскаивались и обещали впредь вести себя хорошо. В тюрьме начавшийся процесс их перевоспитания стараются продолжить. Лучшим способом считается сотрудничество с администрацией — другими словами, тебе предлагают стучать на своих сокамерников. Если ты становишься на сторону закона воли, тебе светят всяческие поблажки и надежда на досрочное освобождение.

Проблема в том, что по закону зоны стукачество — самое страшное преступление. Если тебя даже заподозрят в этом — тебе крышка! Более того, поскольку и люди из администрации, включая охранников, тоже должны выбирать между двух законов, там всегда есть те, кто выбрал для себя закон зоны. И когда ты согласишься помогать закону воли, эти люди потихоньку сообщат об этом человеку, который, хотя и заключенный, значит намного больше, чем директор тюрьмы. И этот человек по закону зоны приговорит тебя к смертной казни. А этот приговор не только окончательный, но и в исполнение приводится в ту же ночь. Как такое огромное количество людей выживает между этих двух огней, для меня до сих пор загадка. Видимо, несовершенство функционирования системы.