— Там, под гипотенузой, — там… Кануров и Митя Перышкин. Митя хнычет, а Кануров угрожает. Готовься, говорит. Сегодня мы тебя бить поведем. За предательство, говорит. Митя похныкал и перестал. Ладно, говорит, ведите. Какой дурак, а?

Но я уже не слушал. Распихивая встречных, я мчался к «гипотенузе». Не зная, что предприму, но зная, что Канурову не поздоровится. Я ему покажу, как угрожать Мите…

Я напрасно спешил. Под лестницей никого не было. Гнев подогревал меня, и я, раздумывая, как выручить Митю и проучить Канурова, решился на отчаянное: подговорить Грушу и других силачей и отдуть Канурова…

Занятый этими мыслями, я и не заметил, как вошел в комнату комитета комсомола, служившую одновременно и штабом наших дружинников. Вошел и увидел нечто такое, что сразу изменило направление моих мыслей и намерений. Этим «нечто» был плакат:

Я вошел в аудиторию вместе с Галиной Андреевной и сказал, что хочу сделать чрезвычайное сообщение. Галина Андреевна разрешила, но Лисицына, оказывается, растрезвонила уже по всей группе, и новости никакой не вышло…

— У комсорга есть предложение! — сказала Галина Андреевна, прекратив разочарованный гул.

Удивленный, я взглянул на Галину Андреевну: «Да, есть, но как вы могли?..»

Я рассказал о своем плане, но, странно, группа приняла его без особого энтузиазма. Однако Галина Андреевна одобрила, и он был молчаливо принят. Молчаливо! К этому молчанию стоило бы прислушаться, а я решил: раз единогласно, значит, порядок. А ведь единогласно совсем не то, что единоручно. Ты голосуешь за, хорошо, но подай голос. Почему? Рукой соврать ничего не стоит. Поднял, и дело с концом. Голосом не соврешь — сфальшивит. Ну что бы мне спросить одного, другого, почему они за. Так ли понимают меня, как я сам себя? Или, молча соглашаясь со мной, в душе мне перечат? Но я ни о чем таком никого не спросил, и, может быть, поэтому вечером того же дня в нашем училище родилось «Дело об избиении учащихся неизвестными хулиганами». Но по порядку…

С последнего урока, в самом начале, сославшись на мигрень, ушла Лисицына. А перед звонком пришла Зина, комсомольский секретарь, и сказала, что меня срочно, прямо с уроков, вызывают в райком. Она только что получила телефонограмму. «Операцию проводить без меня», — шепнул я Груше и ушел. Странно, мне показалось, что Груша проводил меня сияющим взглядом…

Минут через тридцать трамвай дотряс меня до райкома. Еще столько же я мыкался по кабинетам, пытаясь выяснить, кому и зачем понадобился. Потом ругнул Белля, изобретателя телефона, а заодно и тех безответственных, кого этот телефон тянет за язык, и убрался восвояси. Тот же трамвай за то же время вернул меня в училище. Еще минута — на марш по лестнице — и я у двери комитета комсомола на втором этаже. Теперь войти и доложить: ошибка, никто меня не вызывал, а если и вызывал, то сам забыл об этом… Открываю дверь и замираю на пороге. В комитете людно. Но не оттого замираю, что людно, — в комитете всегда народ, — а оттого, что вижу здесь тех, кого, бывало, в комитет на аркане не затащишь: Канурова и трех его дружков, — Галеева, Плюща и Догадкина. Но что у них был за вид! Они все, как небо звездами, были разукрашены синяками и шишками.

Но кто их так разукрасил?

Меня окликнули. Я опомнился, вошел и сел, не сводя глаз с Канура и его компании. Потом перевел взгляд на секретаря Зину и начальника нашей дружины дядю Шуру. Он был втрое старше любого из нас, но, несмотря на годы, работал за троих — на автобазе диспетчером, там же наставником молодых, а в народной дружине — начальником. Он уважал смелых, но не презирал и трусов. «Боишься? Не ходи к нам. И не обижайся, что не возьмем. Нам нужны только храбрые. А храбрость — это талант, который не каждому дается».

Дядя Шура сидел и записывал, а Кануров, поминутно вскакивая и жестикулируя, тоненько, как ниточку, тянул: «били, били, били…»

— Кто и кого? — спросил дядя Шура, обрывая ниточку. — Показывай точнее…

Мне стало не по себе. Кануров, дающий показания… Кануров, кого-то бивший… Ну ясно кого, Митю! А чего же наши? Как они могли допустить?

Я встал и, не поднимая головы, сказал:

— Я знаю, кого они били.

— Они? — вскинулся дядя Шура. — Кто они?

— Ну они, — сказал я, — Кануров и компания.

Дядя Шура как-то странно фыркнул, но тут же сглотнул смешок и сердито сказал:

— Сиди и не мешай следствию. Не они били, а их били!.. Продолжайте, Кануров.

И слово за словом он вытянул из него все. Сегодня после занятий он, Кануров, и еще с ним — Сано, Вано, Васо!..

— Крести по-русски, — глянул дядя Шура, и Кануров, вняв наставлению, продолжал…

…Саня, Ваня, Вася и Митя решили поиграть в снежки. Сошлись за котельной, на хозяйственном дворе, налепили снежков метать по трубе, как вдруг откуда ни возьмись — хулиганы в черных масках. Напали на них и давай бить-колотить!.. Митю почему-то не тронули, а на них, на троих, места живого не оставили…

— Как коршуны налетели!.. Внезапно!.. А то бы мы их!.. — прихныкивал Кануров, сводя и разводя клещи рук.

— Так… Коршуны… — записал и тут же зачеркнул «коршунов» дядя Шура. — Коршуны — это не улика… Ты улики давай.

— Улики? — заморгал Кануров. — Есть улики — безрукавки!

— Точнее? — требовал дядя Шура. — Вид? Цвет?

— Вид? — задумался Кануров. — Вид — бэу, в пятнах. А цвет — цвет желтый!