— Тихо!!! — крикнул я, но меня не услышали.

— Тихо! — крикнул я, уменьшив силу голоса сразу на два восклицательных знака.

Ноль внимания!.. Уличное воинство, воробышками оседлавшее бревно, продолжало шуметь.

— Тихо, — таинственно и чуть слышно сказал я и еще тише и таинственней добавил: — Тихо…

И — чудо! — воцарилась мертвая тишина. «Воробышки» навострили уши. Мой голос обещал им тайну.

— Слово предоставляется Чемодану Чемодановичу, — сказал я и поднял над головой похожий на чемодан ящик с дырочками. — Чемодан Чемоданович, вам слово.

Но чемодан молчал. Ребята захихикали. Я наклонился, постучал по чемодану и умоляюще попросил высказаться.

— Заело! — заулюлюкали ребята, считая, что фокус не удался и радиоговорящая техника, спрятанная в чемодане, не сработала.

Тогда я вызвал на помощь охотников, и мы, вооружившись ножами, стали вскрывать фанерную обшивку чемодана. Ну вот, кажется, и все. Извлечен последний гвоздь, еще одно усилие, чтобы снять крышку… Но этого усилия даже не понадобилось. Крышка сама отлетела в сторонку, и чемодан взорвался, выбросив белое облако рокочущего грома. Ребята, что были поближе, со всех ног пустились наутек. А те, что были подальше, заулыбались и захлопали, приветствуя голубей, вылетевших из чемодана.

— Завей веревочку! Завей веревочку! — закричал вдруг кто-то, и я удивился, как точно он заметил: голуби, кружась спиралью, как бы завивали невидимку-веревочку и тянули ее все выше и выше, пока вместе с нею не растаяли в лучах заходящего солнца…

После этого я перешел к делу. Рассказал ребятам все, что знал и что вычитал о голубях, и предложил на задах дома Мирошкиной построить голубиную почту. Слушали и мысленно вместе со мной и с моих слов рисовали голубиный дворец, стеклянным куполом-крышей похожий на обсерваторию, электрическую станцию, дающую свет голубиному дворцу, гурьбу березок, сбегающих от дворца к электрической станции. Стеклянный купол — это стартовая площадка наших голубей, откуда они будут разлетаться по всему свету и куда снова будут слетаться. За кирпичными стенами дворца — его святая святых, электрический инкубатор, который, как наседка, будет высиживать нам породистых голубей.

«Воробышки» сидели тихо, слушали и не верили тому, что слышат. Иронии на губах не скроешь.

— К сожалению… — сказал я, и они злорадно заулыбались, мысленно продолжив: «К сожалению, все это только сказки. И собрались мы сюда вовсе не для того, чтобы строить воздушные замки, а как пионеры порядка. И пусть голуби, которых я, на потеху вам, выпустил из чемодана, летят своей дорогой, а мы, пионеры порядка, пойдем своей — вдоль да по улице, вдоль да по родной, — и горе тем озорникам, забиякам, рогаточникам, задирам и драчунам, которых застигнет наш патруль: не миновать им мер воздействия, о которых вам не раз уже с увлечением рассказывали учителя и вожатые, а сейчас еще раз расскажет Валентина Михайловна Ляличкина, инспектор детской комнаты милиции».

Они не могли не подумать о Ляличкиной. Валентина Михайловна, рука об руку с двумя дедушками, сидела на лавочке возле калитки, ведущей в сад, и то и дело бросала мне долгие взгляды. Ну разве не ясно, что тем самым она просила у меня слово?

— К сожалению, — повторил я, даже не взглянув в сторону Валентины Михайловны, — нас с вами уже опередили. Увы, опередили, — вздохнул я, сочувствуя ребятам, — голубиную почту раньше нас поставили. Гидростанцию тоже раньше нас подняли. Березовую рощу и ту раньше заложили. Но на наше счастье, не все вместе, а все порознь. Почта отдельно, станция отдельно, роща отдельно. Потому что одни одно ставили, другие другое поднимали, а третьи третье закладывали. А мы у них сразу все возьмем и в одно место сгоним — и почту, и станцию, и рощу!

И тут, чтобы убедить их, я пустил по рукам газетные фотографии. Голубиная почта? Вот она, в родной Московской области. Электростанция? — Молдавская ССР. Березовая роща? — Брянская область. И все — дело рук их сверстников, что подписью и печатью удостоверяется. Печатью? Какой печатью? А газетами и журналами. Вот они, у меня в руках. Каждый может подойти и полюбоваться.

Я не давал слова Валентине Михайловне. Она сама его взяла. Вышла, покинув дедушек на лавочке, и объявила, что берет слово «по праву старшего поколения», на которое младшее поколение, восседающее на бревнах, не обращает ровно никакого внимания. Но она никого не собирается упрекать в этом, понимая, что к дедушкам и бабушкам привыкаешь, как к четырем углам родного дома, и со временем просто-напросто перестаешь их замечать. Тут она сделала паузу, чтобы дать ребятам поразмыслить над сказанным. Упрек дошел, и мои «воробышки», как по команде устремили виноватые и любопытные взоры на дедушек, сидящих на лавочке. Сидели они как-то странно, как две большие мохнатые птицы, на самом краешке, готовые вот-вот вспорхнуть и улететь.

— Иван Васильевич! Василий Иванович! — позвала Валентина Михайловна. — Знакомьтесь, ребята, Иван Васильевич, строитель Комсомольска-на-Амуре, Василий Иванович, строитель Братской ГЭС. Отец и сын. Оба пенсионеры, оба дедушки, нет, один из них уже прадедушка! Ну вот, теперь вы про них все знаете, кроме одного, зачем они сюда пришли…

— Знаем! — закричали «воробышки».

Валентина Михайловна, изумившись, укоризненно посмотрела на меня: неужели я выдал ее сюрприз?

— Знаете? — удивилась она. — Зачем же?

— Чтобы про Комсомольск рассказать, — закричали на бревнах, — и про ГЭС… Братскую…

— Верно, — нашлась Валентина Михайловна. — А еще… — она загадочно улыбнулась, — еще, чтобы попроситься в вашу компанию…

На этот раз в замешательстве «воробышки». Дедушки к ним? И догадка:

— А, в почетные пионеры!

У них был опыт. Они уже не одного заслуженного дедушку приняли.