— Пить, — говорит.

Глазами водит, меня увидел, одно твердит:

— Пить.

Ладно, думаю. В торбе у меня кружка глиняная была. Добежал до ручья, что в лесу журчал. Вернулся.

— На, — говорю, — пей.

Человек на соломе привстал, испил. Всю кружку выдул. Вода хороша была, холодна.

Посмотрел на меня, говорит:

— Ты кто?

— Проходящий, — говорю ему, — человек.

— Шатаешься меж двор?

— Шатаюсь.

— Бобыль?

— Уж, — говорю, — и помнить забыл, когда бобылем был. Да и был ли — неведомо.

— Шутки шутишь? — усмехнулся. — А я вот не забыл.

— Да что, — отвечаю, — то все разговоры. Кафтан новый, да дыры стары.

— То все ничего, — опять усмехнулся. — И в рай и в муки — на все руки. Одно плохо: не на том поле трава выросла.

Я, однако, не стерпел, озлился:

— Чего, — кричу, — срамишь? Чего глаза колешь? Был бы снежок, так скатали бы комок!

— А-а! — тут уж и он вскинулся горлом, будто стервятник, клекочет, — мало вам снежка, ироды ломаные, поротые, драные! Оглядись! Все кругом занесло! Злобы христианской — горы! Только комки и катать!

— Да кого ради! Кого?

— Так! Верно! — он тут сразу отмяк, на меня щурится. — Хорошо сказал. Так слушай: себя ради! Себя и всех! И чтоб всем мужикам и всему народу русскому, христианскому, вольная воля была и жизнь чудная.

Горько мне от тех слов стало, даже скривился:

— Как же! Звонок бубен, да грозен игумен! Пробовали.

— Ты подожди, подожди, — жарко он зашептал, ко мне губы тянет. — Это кто вам игумен? Царь Василий Шуйский на Москве?

— А хоть бы и он? Или силы у него мало?

— Опять же скажу: погоди! Его, Василия, его же бояре на смех подымают. А нам чего же? Да есть другой царь, истинный.

Так, думаю, хорош! В овине, на соломе пропадаешь, от жажды истомлен, а царя ищешь! Истинного. Поглядел я тут на этого болящего, задумался: сам костляв, волосами светел, нос кривоват, в глазах у него огонь то потухает, то возгорается. И откуда огонь сей? Дурость, конечно.

— А Мишку Иголкина, — усмехаюсь ему, — ты знаешь?

— Что мне в том, в Мишке Иголкине, за корысть? — повел он хмуро кривым носом. — И каков он, Мишка?

— Ямской он, на Москве прикащик. По своему, по ямщицкому, делу был этим летом в Шацком уезде. Потом, воротившись, в кабаке пиво пил, рассказывал. Собрались-де раз, видел он, Мишка, там мужики коверинцы, колтыринцы, конобеевцы и говорили меж собой так: «сойдемся-де вместе и выберем себе царя».

— Ну? — ощерился кривоносый.

— Слушай, — говорю ему, — отвечай сам: тем коверинцам да колтыринцам царь, кого они меж себя, сойдясь, выбрали, — истинный?

Кривоносый зубами скрипнул, выругался.

— От тех царей, сукиных детей, — сказал он, — что себе мужики в междоусобную брань выбирают, земля гола стоит и пуста. Нет! Один царь должен быть! Один!

— Да где же он?

— Есть, есть! — быстро опять зашептал кривоносый. — Есть! Истинный! Лишь таится и скрывается. До времени. Но уже идет его ратный человек и предводитель — Иван Болотников. Близится! И полки ведет и скоро к Москве будет. Чтобы тот великий город Москву для простого народа взять и царя на престол посадить. И чтоб тот царь был всем христианам любезен и к мужикам, к посадским людям сердцем прост.

Говорит это кривоносый, будто поет, и сам светом светится. Даже во мне сердце дрогнуло, загорелось.

— Да где же, — кричу, — твой ратный человек и предводитель Болотников, язви его в душу?

— Близко! — встрепенулся он. — Пойдешь?

Я себя, однако, удерживаю, хоть он меня и зажег.

— Веников много, а пару нет, — говорю ему тихо. — Вот ты пресветлого воинского мужа Ивана Болотникова хвалишь, а сам в овине валяешься. С чего? Сам не идешь, а меня зовешь?

— Молчи! Ты слушай! Я у нашего истинного царя, знай, не последний! Я иду! Я только занемог, лихорадка напала! Ты меня не покинь…

Три дня я с тем кривоносым в овине промаялся, пока он в себя пришел. То он говорил здраво, просто, то голос его опять сбивался на клекот и хрип, глаза стекленели. Он глядел мстительно, хватал мою руку, искал на ней знаки тайные.

— Не ты, не ты! — шептал он, отталкивал меня, на лице изображалась мука, он усмехался и затихал.

Поутру разгреб солому, из-под себя достал кошель, сунул мне в руку монет.

— Иди, — прошептал. — Дойди до деревни, у мужиков молока спроси, да масла конопляного, да сотов кусок с медом, может, кто отрежет. И возвращайся. Да иди назад, оглядывайся, чтоб кого ненароком за собой не привести.