— У нас в интернате соблюдается строгий режим. Дети встают в восемь утра и в восемь вечера ложатся. Есть еще тихий час. У нас ведь персонала почти столько же, сколько детей, да и то не хватает. И люди не могут находиться здесь круглосуточно, у них ведь свои семьи… — коридор, наконец, закончился, и Шанин остановился.

— И все детки спят по двенадцать часов? — удивился кто-то из гостей.

— Ну… некоторым мы помогаем спать… А в тихий час они спать не обязаны. Мы не настаиваем — лишь бы тихо было. А кто хочет заниматься своими делами — пожалуйста.

— Какие у них могут быть дела? — не выдержала Татьяна: это был настолько чуждый ей, непонятный и неестественный мир, что ей хотелось хоть как-то определиться.

— У них же есть свои дела, — пожал плечами директор, — кто-то фантик складывает, кто-то веревочку цветную на палец наматывает.

Уходили по другому коридору. Шли на сей раз быстро, задыхаясь от тяжелого больничного запаха. Как голова, бывает, не выдерживает потока информации и хочется всеми силами избавиться от перегрузки, отдохнуть, так тут не выдерживала душа. По крайней мере, у Татьяны. Непонятная, не известно откуда взявшаяся, почти физическая боль скручивала ее изнутри.

Но хотелось испить эту чашу до дна. Как будто расплатиться по прошлым долгам за все свои тридцать лет сытой, уютной, тепличной жизни, полной любви и понимания.

Татьяна отстала, заглянула в ванную, чтобы увидеть то, что она и представляла: старые, плачущие ржавыми слезами трубы, отколовшуюся местами плитку, чугунные ванные. Заглянула и увидела сразу, представила себе, как нянечки окунают в эти чугунные ванны этих чужих нелюбимых детей.

А дети знают только эти усталые руки. И ничего другого не узнают за всю свою короткую не столько из-за диагноза, сколько из-за того, что не нужны они никому в этом мире, жизнь. В восемнадцать лет их переведут в другую тюрьму — дом-интернат для взрослых. Но они никогда не станут взрослыми. И всегда будут ждать.

— Есть какая-то надежда на их усыновление? — спросил кто-то еще в самом начале, но директор, санитары и нянечки только дружно вздохнули.

И никому из детей этого не объяснить. Даже тем, кто научился пользоваться ложкой и самостоятельно завязывать шнурки.

Татьяна вышла из ванной комнаты и поспешила догнать уже далеко ушедших вперед людей. Но не тут-то было. Осмелевшие дети обступили ее и заговорили все хором, дергая ее из стороны в сторону. И только одна девочка оказалась сообразительнее всех. Выглянув из палаты и увидев потерянно стоящую новую для себя женщину, она опрометью кинулась к ней. И прямо с разбега прыгнула на Татьяну, обхватив ее руками за шею, а ногами за талию. Татьяна едва устояла на ногах: девочке было лет десять — двенадцать, но, несмотря на худобу — руки-тростиночки, тонкую шейку, — весу в ней все-таки было килограмм под сорок.

Девочка прыгнула на растерявшуюся Татьяну, обвила руками, прижалась всем телом и замерла с дебильным, бессмысленно счастливым лицом.

Прибежали санитары, оторвали ее от Татьяны, выкрутив руки, унесли в палату. Татьяна уже и своих догнала, и спускались все по лестнице прочь, а крик ее, отчаянный, нечеловеческий, все звучал — завис в душном воздухе, остался.

Татьяна выходила в соседний кабинет сделать ксерокопии, забыв телефон на столе. Вернулась, лениво подошла к нему, предвкушая. И снова предчувствие не обмануло ее — был неотвеченный звонок: “Андрей”. Она довольно повертела в руках телефон, улыбаясь. Но отвечать не стала. Прошлась, приплясывая, по кабинету от двери к окну. Благо она была единственным работником отдела по связям с общественностью и работе с депутатами администрации и могла делать что угодно, не таясь.

Татьяна и сама не заметила, как в один прекрасный день в ее голове начался тот самый нескончаемый разговор с ним, по которому женщина всякий раз безошибочно определяет свое неравнодушие к определенному мужчине. По нескольку раз в день, даже в рабочее время, она ни с того ни с сего начинала про себя что-то объяснять ему, рассказывать, делиться переживаниями, просто думать о нем: где он, что делает. Слишком много лет прожила она от рождения, слишком много событий произошло, слишком много людей возникло в ее жизни, выполнило свою функцию и отошло на задний план, забылось. Слишком много она про себя и про мир знала, и все это ей хотелось рассказать кому-нибудь, кто бы выслушал. А кому же, как не мужчине, который рядом, поведать это как откровение? Как же иначе он поймет ее, узнает, полюбит?

Подошла к окну, прижалась к стеклу лбом и замерла. За окном была весна. Лужи, в которых отражалось пронзительно голубое небо, проталины с необыкновенно черной мокрой землей. С сосулек на крыше шлепались большие веселые капли. Совсем как в детстве, когда каждая весна как в первый раз.

Татьяна машинально собрала бумаги, сложила на столе стопочкой, оделась, выключила обогреватель, свет, спрятала подальше в сумочку телефон и вышла. Домой ехать не хотелось. Неделя выдалась тяжелой — хотелось развеяться. Она решила побродить по магазинам. Весна любую женщину располагает бродить по магазинам. Весной как-то по-особенному хочется выглядеть хорошо: красиво, молодо, бодро. И сегодня Татьяна как никогда, отчаянно, хотела соответствовать московскому глянцевому эталону современной женщины: одетой с иголочки, уверенной в себе, независимой. Днем она испуганно звонила подруге и кричала в трубку: “О ужас! У меня целлюлит! Что делать?!” — и та что-то советовала, например, увлечься ароматерапией: капать в крем для тела апельсиновое масло, и тогда время и старость отступят.

Танечкиной тайной слабостью была покупка туфелек и вообще самой разнообразной обуви. И здесь она была вполне заурядна: этим явно грешит каждая вторая. Остальные, как Танечка, тайно. Может быть, все хотят быть похожими на героиню популярного американского телесериала, спускавшую на туфли все деньги. Или — пытаются соответствовать некоему образу, тиражируемому глянцевыми журналами, которые спонсируются в том числе и обувными магнатами. Танечка же никогда не пыталась докопаться до причины своей страсти: обувь ей снилась. Ей казалось, стоит только купить дорогие, вкусно пахнущие свежей кожей туфли на высоком каблуке, как все и сразу в этой жизни удастся.