Потом попросил мать, чтоб она убрала книги и учебники, горой скопившиеся на стульях у кровати, велел убрать тетрадки и лег поудобнее — не то спал, не то думал… Глаза Олега были закрыты, руки лежали поверх одеяла. Может быть, он и вправду спал…

Юнона пришла в воскресенье, под вечер, когда небо уже заволакивалось сумеречной синевой, и это был самый тяжелый час. Она пришла так неожиданно, что он растерялся и словно бы рассердился— неужели ее послали?! Молчал, верил и не верил, узнавая ее голос в прихожей, а потом даже повернул голову к стене, ведь было уже поздно и, пожалуй, все равно.

— Здравствуй! — сказала она. — А я тут шла и решила тебя навестить. Ну, как ты? Ребята говорят, что тебя собрались класть в больницу.

— Тебя… послали? — воспаленно глядя, он приподнялся на локтях.

— Нет, — ответила она, понимая его. — Что ты выдумал? Я пришла сама. А что, нельзя?

С минуту он смотрел на нее, стараясь поверить, и понял.

— Можно, — вздохнув, опускаясь, сказал он. — Только здесь… не прибрано…

Глаза Юноны были теплые, большие и как бы вбирающие его взгляд.

Вот какая чепуха…

— Открой форточку, — краснея, попросил он. — Здесь душно. — И подумал, а каково ей-то прийти с холода, со свежего воздуха, пьяного и чистого. — Открой, — повторил он.

— Да зачем же! — возразила она. — Мороз на улице. Знаешь, какой холодище? Двадцать четыре… Я терпеть не могу мороза… — Она даже повела плечами. — Знаешь, говорят, я похожа на северянку. Все это говорят… А я ведь с юга… Из Краснодара— там родилась, а здесь так мерзну, так мерзну…

Она ходила по комнате, а Олег смотрел на нее и все дивился ее взрослости, какой- то мягкой уверенности, точно она была намного старше, сильнее и увереннее его. Юнона ходила по комнате и что-то говорила, а он, не вслушиваясь в слова, слышал только звук ее ровного голоса.

А потом она вместе со стулом подсела к его кровати, и они вдруг заговорили так, словно рухнула сдерживающая этот поток слов плотина. Юнона рассказывала о своем городе, о серебристых тополях, дубах и виноградниках, о степи, курганах, Черном море, на котором она бывала каждый год, о той школе, где она училась раньше, потом вспоминала детские дни, и уже рассказывали наперебой то он, то она, счастливо соглашаясь, когда находилось нечто общее в этих воспоминаниях.

Совсем стемнело. Он решил включить свет — для этого у Олега были протянуты к выключателю две крепкие нитки, — но Юнона сказала, что зажигать огонь не стоит, пусть так, с улицы много света и все видно… Тогда он посмотрел ей в лицо и вдруг увидел, что глаза Юноны сияют загадочно и успокаивающе. Ему показалось, что это не та Юнона, девочка, которую он знал, а другая — всевластная и всемогущая — и это было странно, удивительно и опять, как во сне…

Он не помнил, сколько они сидели так. Вошла мама и очень удивилась, что они сидят в темноте, зажгла свет и принесла чай. Юнона села к столу, а Олег, кое-как сдерживая стон, повернулся на полубок, а когда боль поутихла, стал пить чай, с наслаждением, чашку за чашкой…

Собираясь домой, Юнона подошла к шкафу с книгами.

— Это все твои? — спросила она, оглядываясь.

— Да, — ответил он и удивился вопросу.

— Можно, я выберу что-нибудь почитать?…

— Ну, конечно, — ответил он и обрадовался, потому что она угадала его желание.

Она долго смотрела книги и не достала ни одной.

— Посоветуй, — сказала она, улыбаясь и покачивая головой, — никак не выберу. Тут много древних: Плутарх, Цицерон, Тит Ливий… — Глаза ее снова волшебно блеснули, так вечером в тучах далеко и без грома мерцает молния.

— Возьми Ремарка, вон ту, толстую, там «На западном фронте…», «Три товарища», «Возвращение»… Не читала?

Она отрицательно тряхнула головой, с усилием вытягивая зеленую книгу.

— Когда ты придешь? — спросил он и испугался: вдруг подумает, что ему жаль книгу. Но она поняла все, даже его испуг, — так объяснили ее глаза.

— Завтра, — сказала она, краснея. — Если хочешь…

Он хотел сказать, что даже не надеется, не может просить ее об этом.

— Если хочешь… — повторила она. — Ведь мне, в общем, по пути… — Молнии угасли, глаза были обыкновенные, только слишком темные.

— Завтра меня увезут в больницу, — сказал Олег. — И…

— Тогда я приду к тебе в больницу, — сказала она. — Ну, выздоравливай и не кисни. До завтра. Я приду…

И она ушла.

И в эту ночь он долго не мог заснуть и от боли, и от счастливых воспоминаний. Он думал о Юноне и не находил слов, которыми мог бы отблагодарить и обрадовать девочку с широким круглым лицом. Даже и в забытье он все время видел ее, говорил с ней, жаловался ей на боль…

Утром пришла машина «скорой помощи». Дюжие студенты-санитары, громко топая, волокли носилки, переложили Олега и понесли по лестницам. На улице, пока носилки вкатывали в машину, он пораженно глотнул свежего деручего воздуха и не видел, как мать, прячась за спины санитаров, вытирала слезы. Дверца захлопнулась, мотор заурчал и машина покатила мимо собравшихся зевак, которые, видимо, очень любят поглазеть на чужую беду. Олег был спокоен, пожалуй, первый раз так за все эти дни, хотя ноги жгло все невыносимее и беспрерывная боль уже туманила сознание.