В таком контексте безобидное заявление режиссера фон Триера, что он, дескать, понимает Гитлера и понимает, каково пришлось нацистам, — выглядит совершенно обыденно. Режиссер не сказал ничего такого, что не утверждалось бы сегодня на каждом шагу.

Фактически в цивилизованном мире в последние десятилетия акцент в исторической оценке минувшего века был смещен. Произошло это помимо выдающихся трудов крупнейших мыслителей и историков (Тойнби, Сартра, Хобсбаума, Рассела), но благодаря малозаметной поначалу возне на периферии исторической науки. Там Суворов, здесь Пруссаков, там воспоминания Гудериана, здесь мемуары Шелленберга. И постепенно сформировалось якобы фундированная — а на самом деле лишенная документальной базы — картина XX столетия. И в этой новой картине с фашизма снята вина — она целиком переложена на Россию, на коммунистический режим, на Октябрьскую революцию. Это не историческая, разумеется, посылка, а сугубо политическая. Очевидно, что события последних десятилетий потребовали новой идеологии — у новой идеологии оказались свои маленькие, но прыткие историки.

Ни один крупный историк никогда, ни под каким видом не опубликовал бы это утверждение, не подписался бы под такой доктриной. И прежде всего потому, что история фашизма уводит исследователя очень далеко — в XIX век, к Вагнеру и Ницше, затем к Хьюстону Чемберлену, Мориаку, Карлейлю, к Аксион Франсез и так далее. Дело не только в грабительском Версальском договоре, спровоцировавшем нацию. Приход Гитлера был подготовлен многолетней историей европейской мысли, — а то, что этот дискурс понятен, мы видим сегодня. Однако потребности видеть историю столетия нет — задача дня важнее: требовалось так убедительно заклеймить коммунизм, что оправдание фашизма вышло как бы само собой.

И в этом новом беспамятном мире решение кинематографистов осудить коллегу за понимание Гитлера выглядит старомодно и наивно. Так, вероятно, пожилой профессор мог бы советовать свой внучке не давать поцелуя без любви — плохо представляя себе, как подростки нынче проводят свой досуг.

В Москве 24 сентября 2011 года снесли приют Общества сестер матери Терезы, приют для оставленных детей с пороками развития и бомжей, — дом расположен по адресу: ул. 3-я Парковая, д. 44, стр. 1. Общая площадь дома 129 м2, имеется пристройка — еще около 200 м2.

То есть произошло следующее: на фоне необъятных хором, возведенных чиновным ворьем, именно детский приют с неправильно оформленным чем-то — именно приют вызвал желание разобраться. И снесли именно приют, а не тысячи краденных метров вилл с золотыми унитазами. В это же самое время на сайте с говорящим названием «Сноб» невежественный журналист опубликовал эссе против ненавистного ему Маркса, фамильярно именуя автора «Капитала» Карлушей, а десятки невежественных болванов невежде аплодировали: ах, хорошо сказал! На снос приюта реакций маловато — зачем личности сострадание нищим? — зато осуждение коллективных заблуждений у нас в чести. Принято как аксиома, что коллективные утопии — это зло, а развитие общества осуществляется через соревновательное самоутверждение личности. Так совпало, что в это же самое время я сел писать текст с предложением возвести в Москве странноприимный дом. Пока писал, выяснилось, что странноприимные дома в Москве не жалуют. Тем не менее я публикую данный текст с твердым убеждением, что только и именно осуществление этого плана может дать импульс жизни умирающему русскому обществу.

Умирает общество потому, что коллективная память стерлась за ненадобностью: на стройках капитализма мы забыли о том, что все мы смертны и надо успеть помочь ближнему, который, в свою очередь, поможет твоему потомству. Мы живем так, словно нашим внукам не понадобится кусок хлеба и глоток воды. Мы не успеваем дать, но каждый день успеваем отобрать. Возведенный в статус идеала принцип соревнования и победы сильнейшего напрочь вытеснил из общественного сознания то, что победа над себе подобными не является общественным идеалом. Нет, совсем наоборот! Эта мораль — «Умри ты сегодня, а я завтра», «Пусть всё достанется победителю» — есть мораль блатарей, многократно описанная в мемуарах выживших заключенных концлагерей. Даже в условиях общей беды мораль блатаря «Умри ты сегодня, а я завтра» оказывалась сильнее элементарного сострадания, простейшего инстинкта общественного самосохранения: если мы не поможем слабому, то и нам, и нашим детям никто не поможет.

Сегодня блатная мораль украшена якобы непререкаемой логикой рынка — как же: светлейшие умы человечества доказали, что равенство до добра не доведет, даешь неравенство! — и никому в голову не приходит, что логика эта не абсолютна. Рынок совсем не является идеалом общественного развития, напротив: рынок — это место, где побеждает хитрый, злой, лживый. Рынок — это место, где покупателя обвесят и обманут. Но прежде всего общество, назвавшее рынок идеалом, обмануло само себя. Общество до той поры является обществом — пока оно организовано так, чтобы помогать и давать, а не унижать и отбирать. Требуется помогать одиноким и старым, больным и лишенным крова, сиротам и калекам, детям и младенцам. Не давать из милости, дабы замолить грехи, — пресловутую «церковную десятину», налог на совесть, — но давать в первую очередь, и только во вторую — брать. Пока те, кто не может выжить без помощи, искомую помощь обретают — скопление людей в городах и селах можно именовать обществом и государством. Государство существует, чтобы защищать людей, а вовсе не затем, чтобы их использовать.

Если помощи нуждающимся нет, скопление особей можно именовать стадом или стаей, но на общество и государство это не похоже.

Рынок как принцип общежития отменяет коллективную ответственность и чувство товарищества. Каждый день мы предаем своих близких десятки раз — не поделившись, не истратив усилий на общее дело, не помня о голодающих, помогая унизить память о тех, кто помнил об общественном долге. Появляется «мораль профессионала», подменяющая мораль члена коллектива: пусть каждый хорошо делает свое дело и получает честное вознаграждение — один командует, другой пишет статьи, третий занимается проституцией, четвертый галерейным бизнесом. По-видимому, это разумно, если не учитывать того, что существует главная, первая профессия, — и эта первая профессия отнюдь не проституция, как думают некоторые. Первая профессия — это быть человеком. Общество выживает только в том случае, если живет общим делом. Первой профессией является забота о себе подобных. Если мы прямо сейчас не преодолеем моральную энтропию — не будем помогать ближним и дальним, не будем строить коллективную жизнь в буквальном смысле, а не риторически, — то общество, которое уже развалилось, потеряет и способность к возрождению. Строить в буквальном смысле — означает строительство приютов для бездомных.

Строить таковые необходимо всем миром.

Ниже я описал приют и его возможное функционирование. Я приветствую конструктивную критику и комментарии. Я приветствую советы — финансовые, архитектурные, производственные, организационные, правовые. Я прошу о соучастии как можно большее количество людей. Это наше общее дело. У российского философа Федорова есть книга «Философия общего дела». Вот именно о философии общего дела и речь. Речь идет о воспитании общественного сознания, о создании работающего проекта общества. В условиях, когда гражданское сознание подменено демагогией, — я обращаюсь ко всем с просьбой принять участие в деле строительства общего дома для сирых и покинутых. Почему странноприимный дом? В России сегодня огромное количество сирот и беспризорных, бездомных, бродяг и бесправных людей, отчаявшихся найти кров и работу. Также очень большое количество беженцев — людей, убежавших от произвола национальных диктаторов, от войн, от чиновников, укравших жилье. После распада Союза Советских Социалистических Республик в щели между новыми капиталистическими странами провалилось много людей. Счет на миллионы. Эти люди — беженцы, странники, бомжи, сироты. Нет в нашем так называемом обществе института, занимающегося их проблемой. Как нет такого института в мире — в масштабе всей планеты, переживающей сходный процесс. Но давайте попробуем локально, в одном месте. В дальнейшем, думаю, этот принцип возможно распространить повсеместно.