Послания
вернуться

Кенжеев Бахыт Шкуруллаевич
Шрифт:

«Ни месяца, ни звёзд в оконной яме…»

Ни месяца, ни звёзд в оконной яме.Сплошная канцелярская возняВ приёмной вечности, с её секретарями,Просителями… только у меняОсталось мало времени, а силыИ вовсе нет… и ты меня простила,А я – тебя. Давно уже. Молчи.Позвякивают медные ключи,Шестой этаж, натянута двернаяЦепочка. Уходи. Не понимаюИ не могу. И лестничный провал.Я десять лет об этом горевал,Не узнавал, раскаивался, вышелНа улицу, бегущую к реке,И оклика вдогонку не расслышал.Кто виноват? Молчи. НакороткеС загробной немотой, я снова, сноваВ нелепом сне спускаюсь наповалПо безобразной лестнице. Ни слова.Я десять лет об этом горевал,Я сам погиб, я вовремя не выкрал,Не выкрикнул навстречу февралю,Что время жить, что проигрыш отыгран…Всё позади. И я тебя люблю.

«Кто же меня обзывал мещанином? Похоже…»

Кто же меня обзывал мещанином? Похоже,друг мой Гандлевский, в чаду многолетнего спора.Ох, я и вправду не слишком духовен, Сережа.Мало читаю, мечусь и меняюсь нескоро.Дай оправдаться разлукой, биноклем стократным,пятнами света на сумрачной сцене, прологомк самопознанию. Трудно в её невозвратномчёрном огне. Поневоле поддашься тревогамсамым земным. Наблюдается фора, однако,в виде отечества – даром ли мы, россияне,и без второго пришествия съели собакув эсхатологии и богословском тумане.Вечер. Октябрь. На углу, где табак и газеты,некто небритый торгует гашишем. Усталосердце колотится. Писем по-прежнему нету.Глядь – а под дверью цветная реклама журнала«Армагеддон». Принесли и ушли, адвентисты.Нету на них ни процесса, дружок, ни посадки.Сей парадиз, обустроенный дивно и чисто,тоже, как видишь, имеет свои недостатки.

«Глубоководною рыбой, хлебнувшей свободы…»

Глубоководною рыбой, хлебнувшей свободы,света и воздуха, к давней любви и раздорамя возвращаюсь. По-моему, Долгие Броды —так называлось село. Над Серебряным Боромсолнце садилось. И весело было, и жутков бездну с балкона уставясь, высмеивать осень.Было да сплыло. Грущу вот, дымлю самокруткой.Так, понимаешь, дешевле – процентов на восемь.Что до семейных забот, они в полном ажуре.Мальчик здоровый, хотя и родился до срока.Пью молоко. Помогаю супруге Лаурев смысле размера и рифмы у раннего Блока.Там, доложу тебе, пропасть щенячьего визга.Позже опомнится, будет спиваться, метаться…Тема России. Частушки. Монголы. «Двенадцать».Пытка молчанием. Смерть. Запоздалая визаНаркоминдела на выезд в Финляндию. Носитнашего брата по свету, всё к гибели тянет…В дверь постучит незнакомая женщина, спросит,где предыдущий жилец – и исчезнет в тумане.

«Сердце хитрит – ни во что оно толком не верит…»

Сердце хитрит – ни во что оно толком не верит.Бьётся, болеет, плутает по скользким дорогам,плачет взахлёб – и отчета не держит ни передкем, разве только по смерти, пред Господом Богом.Слушай, шепчу ему, в медленном воздухе этомя постараюсь напиться пронзительным светом,вязом и мрамором стану, отчаюсь, увяну,солью аттической сдобрю смердящую рану.Разве не видишь, не чувствуешь – солнце садится,в сторону дома летит узкогрудая птица,разве не слышишь – писец на пергаменте новомчто-то со скрипом выводит пером тростниковым?Вот и натешилось. Сколько свободы и горя!Словно скитаний и горечи в Ветхом Завете.Реки торопятся к морю – но синему морюне переполниться, – и возвращается ветер,и возвращается дождь, и военная лютнявсё отдалённей играет и всё бесприютней,и фонарей, фонарей бесконечная лента…Что они, строятся – или прощаются с кем-то?

«Снова осень, и снова Москва…»

Снова осень, и снова Москва.Неприкаянная синеваТак и плещется, льётся, бледнеет.Снова юность и родина, гдеЖизнь кругами бежит по водеИ приплыть никуда не умеет.Где-то с краешка площади: тыПокупаешь в киоске цветы —Хризантемы, а может быть, астры —Я не вижу, мне трудно дышать,И погода, России под стать,Холодна, холодна и прекрасна.Ждать троллейбуса, злиться, спешить,Словом – быть, сокрушаться, любить, —Вот и всё в этой драме короткой.Ей не нужен ни выстрел, ни нож.Поглядишь на часы, и вздохнёшь,И уйдёшь незнакомой походкойВ переулок. Арбатские львы,Дымный запах опавшей листвы,Стёртой лестницы камень подвальный,И цветы на кухонном столе —Наша жизнь в ненадёжном теплеХороша, хороша и печальна.Если можешь – не надо тоски.Оборви на цветах лепестки.Наклонись к этой книге поближе.Пусть, вдогонку ночному лучу,Никогда – я тебе прошепчу —Никогда я тебя не увижу.

«Всю жизнь торопиться, томиться, и вот…»

Всю жизнь торопиться, томиться, и вотдобраться до края земли,где медленный снег о разлуке поёт,и музыка меркнет вдали.Не плакать. Бесшумно стоять у окна,глазеть на прохожих людей,и что-то мурлыкать похожее на«Ямщик, не гони лошадей».Цыганские жалобы, тютчевский пыл,алябьевское рококо!Ты любишь романсы? Я тоже любил.Светло это было, легко.Ну что же, гитара безумная, грянь,попробуем разворошитьнелепое прошлое, коли и впрямьнам некуда больше спешить.А ясная ночь глубока и нежна,могильная вянет трава,и можно часами шептать у окнанехитрые эти слова…

«Я уеду, ей-Богу, уеду…»

Я уеду, ей-богу, уеду,к морю синему, чистому свету,буду ветру, как в юности, рад.Я проснусь и прославлю, уехав,шум платанов и грецких орехов,рёв прибоя, ночной виноград.Будет вечер алмазною сажейпокрывать каменистые пляжи,будет море сиять допоздна,и, дорогу нащупав не сразу,над тяжёлым каскадом Кавказазолотая очнётся луна.Я уеду, конечно, уедупревращать пораженье в победу,буду ветром свистеть под мостом,словно облако полуживое,я вернусь, пролечу над Москвою,прокружусь тополиным листом.Неужели надеяться поздно?Звёзды светятся ровно и розно,догорают мои корабли.Снится мне обнажённое море,просыпаюсь от счастья и горя —это пройдено, это – вдали.Это в прошлом, а я – в настоящем,в ледяном одиночестве спящем,ах, как море моё далеко.Словно детство – прохладно и труднопод ладонями плещется чудноголубое его молоко.И пока я с пером и бумагой —бродит ветер приблудной дворнягойберегами твердеющих рек.И ползёт, и кружит, и взлетает,и к губам человека взметаетпресноводный нетающий снег.

«Се творчество! Безумной птицей…»

Се творчество! Безумной птицейНад зимним городом кружит,Зовёт с отечеством проститься,Снежинкой дивною дрожит.И человеки легковерныОхотно поддаются наЕё призыв высокомерный,Как будто истина она.Проходит день, и две недели,У беллетриста бледный вид.Он над бумагой, не при деле,С утра до вечера сидит.Гоненья, смерть – ему неважно,Парит в безбрежной синеве,И вдохновенья холод влажныйПолзёт по лысой голове.Се – творчество! Как некий выстрелВдруг раздаётся впереди,И керосиновой канистройВоспламеняется в груди.Спеши, трагический художник,Терзай палитру и треножник,Кистей и красок не жалейДля роковых своих страстей!Проходит год, и два, и восемь.У живописца бледный вид.Он за столом в глухую осеньС бутылкой крепкого навзрыд.А где же творчество? Угасло!А где возвышенная цель?Всё позади. Остались масло,Мольберт, бумага, акварель.Любовь – коварная наука,Ей далеко не всякий рад.Но жизни творческая штукаЕщё опасней во сто крат.И если ты беззлобный нытик —Не поддавайся ей вовек.Она умеет много гитик,А ты лишь слабый человек.