Послания
вернуться

Кенжеев Бахыт Шкуруллаевич
Шрифт:

«Если ртуть – суетливый аргентум, то как же кроту…»

Если ртуть – суетливый аргентум, то как же кротуобъяснить, для чего закат над его норойпроплывает, как влажный невод? Такая сухость во ртучто ни первой звезды уже не выпросить, ни второй,не решить, отделяя минувшее точкою с запятой —то ли сына-судью родить, то ли эринию-дочь,чтоб им тоже топтать пресмыкающееся пятой,а ему – оловянный крест по траве волочь.Да и я – уховёртка под божьим камнем, а не Кощей,для кого сохранить булавку в утином яйце – пустяк.Повторится, кто спорит, всё, кроме вызубренных вещей,вроде ржавых норвежек да мёртвой воды в горстях,вроде снежного мякиша, вроде судьбы, – не плачь,всё проходит. Нужда научит: всякому за угломобещают булыжник мёрзлый, а может быть, и калач,по делам его злополучным, читай – поделом.

«Где под твердью мучительно-синей…»

Где под твердью мучительно-синейне ржавеет невольничья цепь,и забытая богом пустыняпо весне превращается в степь —я родился в окрестностях Окса,чьи памирские воды мутны,и на горе аллаху увлексямиражом океанской волны.Вздрогнет взрывчатый месяц двурогий,сбросив пепел в сухую траву.«Почему ты не знаешь дороги?» —«Потому что я здесь не живу».Не имеющим выхода к морютолько снится его бирюза.Пусть Эвтерпа подводит сурьмоюмолодые сайгачьи глаза —есть пространства за мёртвым Аралом —потерпи, несмышлёный, не пей, —где прописано чёрным и алымнаселение нищих степей, —и кочевник любуется вволюна своих малорослых коней —солоней атлантической соли,флорентийского неба темней.

«всякий алтарный шёпот обернётся щепоткой праха…»

цветкову

всякий алтарный шёпот обернётся щепоткой прахатак отсвистит перун отгремит гефест и зачахнет одинах самозванцы лживые божества ни тебе аллахани вифлеемского плотника вечер холоден и свободенвсех предыдущих имён не вспомнить на смертном ложекто-то был бодр а иной ревел от недостатка верыраспластавшись в горячей ванне прекрасней чем яд а всё жецезарю богоравному страшно взрезать молодые венывсех предыдущих не вспомнить старческой кровьюистекающий седобородый кажется звали павели ещё один вывешенный на древе с табличкою в изголовьешепчущий еле хрипло отче зачем ты меня оставил

«Сколько гордости жалкой, чтобы в обветшавшее море дважды…»

Сколько гордости жалкой, чтобы в обветшавшее море дваждыне входить. Царапает нёбо хлеб ржаной, и не лечит жаждыалкоголь. Неуютный случай. Скоро ливень ударит певчий.Там, вверху, за чернильной тучей, жизнь воздушная много легче,чем положено одноногим и слепым, – ив озонной дымкенеотложные реют боги – вроде чаек, но невидимки.Знаешь магию узнаваний средь огней и ангелов? Развене к магниту тянется магний? (К силе – свет, и молитва —к язве).Откричусь когда, в глину лягу – успокой меня грубой горсткойголубой средиземноморской (к соли – ночь, и голубка —к благу).Ночь блаженная, ночь кривая – ясной тьмой моё сердцедразнит.Дождь спешит в никуда, смывая всё. И молния с треском гаснет.

«Неслышно гаснет день убогий, неслышно гаснет долгий год…»

Неслышно гаснет день убогий, неслышно гаснет долгий год,когда художник босоногий большой дорогою бредёт.Он утомлён, он просит чуда – ну хочешь, я тебе спою,спляшу, в ногах валяться буду – верни мне музыку мою.Там каждый год считался за три, там доску не царапал мел,там, словно в кукольном театре, оркестр восторженный гремел,а ныне – ветер носит мусор по обнажённым городам,где таракан шевелит усом, – верни, я всё тебе отдам.Ещё в обидном безразличье слепая снежная крупанеслышно сыплется на птичьи и человечьи черепа,ещё рождественскою ночью спешит мудрец на звёздный луч —верни мне отнятое, отче, верни, пожалуйста, не мучь.Неслышно гаснет день короткий, силён ямщицкою тоской.Что бунтовать, художник кроткий? На что надеяться в мирскойстепи? Хозяин той музыки не возвращает – он и самбредёт, глухой и безъязыкий, по равнодушным небесам.

«Говорил тарапунька штепселю: дело дрянь…»

Говорил тарапунька штепселю: дело дрянь.Отвечал ему штепсель: не ссорятся янь и инь.У одних на дворе полынь, у других герань.Мир прозрачный устроен просто, куда ни кинь.Вертихвостка клязьма спит, не дыша, в заливных лугах.Добивая булыжником карпа, пыхтит старик,и зубастый элвис, бегущий на трёх ногах,издаёт с берцовой кости игрушечный львиный рык.И полночный люд, похоронный пиджак надев,наблюдает молча, пока за ним не следят:превращаются школьницы в дерзких и жалких дев,превращаются школьники в мытарей и солдат.Мы не верили ни наветам, ни вещим снам,а теперь уже поздно: сквозь розовый свет в окнеговорящий ангел, осклабясь, подносит намчашу бронзовую с прозеленью на дне.

«Лечиться жёлтыми кореньями, медвежьей жёлчью, понимать…»

Лечиться жёлтыми кореньями, медвежьей жёлчью,понимать,что путешественник во времени не в силах ужаса унять,когда над самодельной бездною твердит, шатаясь: «не судьба»,где уплывают в ночь железные и оловянные гроба.Кого рождает дрёма разума и ледостав на поймах рек?Кто этот странник недоказанный, недоказненный имярек,владелец силы с чистым голосом? Пускай бездомен,пусть продрог,он с ней един, что Кастор с Поллуксом, что слёзыи родной порог.Когда в поту, когда в печали я вдруг слышу тихое «не трусь»,когда, мудря, боюсь молчания и света божьего боюсь, —шурши ореховыми листьями, мой слабый, неказистый друг.Мигнешь – и даже эта истина скользнёт и вырвется из рук.

«Подросток жил в лимоновском раю…»

Подросток жил в лимоновском раю.Под крики «Разговорчики в строю!»он на вокзал, где тепловозы вылипо-вдовьи, заходил, как в божий храм,заказывая печень и сто грамммолдавского. В Москве стояли в силепартийцы-земляки, и городу везло(ах, чёртов Skype, дешевка, блин! Алло!),там строили микрорайон «Десница»,клуб юных химиков и монумент Чуме.Напёрсток матери. Гладь. Крестик. Макраме.Ночь. Наволочка. Почему-то снитсятяжёлый шмель на мальве, хоботоки танковое тельце. Водосток(из Пастернака) знай шумит, не чаябылых дождей. Что жизнь: огонь и жесть.Что смерть: в ней, вероятно, что-то есть.И сущий улыбался, отвечаяна плач ночной: «Спи, умник, не горюй.Вот рифма строгая, вот шелест чёрных струйгрозы ночной. И это всё – свобода».«О нет, – шептал юнец, – убога, коротка.Хочу в америку, где реки молокаи неразбавленного мёда».