Началось с непредвиденного обстоятельства: катер, который должен был потащить мои баржи в город, долго не приходил. Солнце все ниже и ниже спускалось к изуродованному горизонту Дальневосточного Вавилона, и вместе с ним поникали мои надежды пораньше попасть домой — лишь в сумерки мы тронулись в путь. Чтоб понять дальнейшее, обратите внимание на расположение барж: сразу позади катера шли две бок о бок поставленные баржи, а позади них одна отдельно, на которой поместился я. Длинные тяжелые багры лежали вдоль бортов, и на каждой барже было по двое кули — экипаж баржи. Тем не менее я знал, что в случае нападения никто из них палец о палец не ударит, чтобы мне помочь. Но это знание не вызывало во мне враждебности к ним: я понимал, что в той борьбе, которая происходила между речными грабителями и нами, никто из нас не был персонально виноват — виновата была та сила, та система, которая бросила каждого из нас в один из воюющих лагерей и теперь принуждала сражаться… В сущности, владельцы грузов, пользующиеся нехваткой угля, чтобы взвинчивать цены, были еще большими грабителями. Я даже решил, если будет нападение, зря на рожон не лезть…

Но разве человек может точно знать, как именно он будет вести себя в том или ином случае жизни? Тем более при виде грабежа — акта насилия, всегда оскорбительного для мужчины — бойца по натуре? В газетах писали о русском пассажире, у которого оказался револьвер при нападении хунхузов на поезд в Северном Китае, — он стрелял до тех пор, пока не был убит сам, хотя не имел ни денег, ни драгоценностей. Просто взбунтовала благородная бойцовская душа при виде насилия, ибо нет на свете ничего вреднее и противнее, чем насилие, где бы и в каком бы виде оно ни проявлялось.

Как только наш караван отошел от парохода с полсотни метров, стремительно, видно, из засады вылетела грабительская лодка. Сколько в ней было человек, точно не помню — много. Они прицепились баграми к передней барже и начали сгружать уголь. Всего несколько метров отделяло их от катера, но ни команда на последнем, ни экипаж баржи не обращали на них ни малейшего внимания. Все по-прежнему что-то рассказывали друг другу, курили и сплевывали в воду…

Оглянувшись, я увидел, что Свищев и доверенный Главной конторы наблюдают эту сцену с носа парохода. Надо было действовать, но — как? Я вооружился багром и побежал на нос своей баржи. Несмотря на тяжесть надетой на меня шубы и тяжесть длинного багра в руке, я легко перепрыгнул над натянутым буксирным канатом с носа своей баржи на корму передней и, угрожающе потрясая багром, побежал по углю к грабителям. Те не стали ждать моего приближения, мгновенно отцепились и тут же пристали к задней барже, которую я только что покинул… Снова уголь посыпался в их лодку. Я помчался обратно к корме, но оказалось, что за это время буксирный канат, соединяющий обе баржи, непонятным образом удлинился вдвое против прежнего…

— Кули и песе — одна армия! — промелькнуло у меня в голове, — баржовый за моей спиной предательски удлинил канат — нечего и думать перепрыгнуть!..

Но мне и в голову не приходило прекратить борьбу. Перед лицом наглого, издевательского грабежа и предательства во мне что-то произошло: я ощутил в себе огромное давление и силу, требующую действия! действия!

… Не бешенство ярости, а несокрушимая решимость, которую уже нельзя ни изменить, ни удержать — она окрылилась динамикой пушечного снаряда…

Молча я зацепил заднюю баржу багром и стал ее на ходу подтягивать ближе… Я ни о чем не думал: если бы в этот момент кто-то сказал мне, что это безумие — пытаться притянуть к себе баржу против течения, когда ее тащит быстроходный катер, — я, по всей вероятности, согласился бы с ним, и это оказалось бы мне не по силам, но тут туго натянутый буксирный канат повис, а баржа приближалась… ближе, ближе — вот уже нас разделяет только один шаг…

И тут меня обожгла мысль: «Прежде чем прыгнуть, придется отцепить багор, в этот миг баржа отойдет назад по течению… Нет! — я почти крикнул. — Не должно быть этого! Не должно!»

Я решительно отцепил багор и прежде чем прыгнуть, увидел, что она и не думает отходить… Больше того — она словно сама гналась за катером…

Я перепрыгнул и с багром в руках устремился вперед. Как и в первый раз, грабители отцепились мгновенно, как только увидели меня на барже с багром в руках, и быстро понеслись куда-то в сторону. После огромного напряжения реакция наступила сразу. Я как-то обмяк и уселся на корме, где лежали мой узелок с остатками хлеба и жестяная кружечка.

Настал момент, когда другой, будь он на моем месте, стал бы задавать себе вопросы: откуда взялась сила, чтобы притянуть баржу на быстром ходу против течения? И почему она, будучи отпущенной, сама, как собачка за зайцем, бежала за другой баржей?

Мне не было надобности задавать эти вопросы: уже ряд лет я изучал Агни Йогу и феномены психической энергии человека теоретическибыли мне знакомы. Но между теорией и применением этой огненной энергии на практике стояла стена моего несовершенства — предмет вечной борьбы… И поскольку мне удавалось хоть что-то плохое во мне преобразить в хорошее или отделаться от какой-либо дурной привычки, моя психическая энергия проявлялась в необычайных знаках, как бы сигнализировала мне, что иду правильно, что далее не то еще будет, что за обманчивой прозаической маской очевидности таятся неслыханные возможности.

И великая радость начала заливать меня: все, что сейчас произошло со мною, было новым путевым знаком — сильным, убедительным и потому зовущим…

И точно беззвучный голос внутри меня заговорил:

— В тленных руках ты держал страшную силу духа, который есть ты сам. Ты мог бы обрушить ее на что угодно, если бы этого захотело твое сердце; заметь — сердце, не рассудок. Не нарочито выдуманное желание, но сердечный приказ. Я, дух твой, говорю твоему лукавому уму и утверждаю — в сердце ключи!.. И когда ум и сердце будут одно, ключ будет в твоих руках…