Он достает сигарету.

— Do you smoke? [39]

Я киваю.

Он зажигает сигарету одной рукой, второй еле удерживая руль. Мы едем по булыжной мостовой. Я выкуриваю сигарету целиком. Пепел падает на сиденье, прожигая дыру в обивке. Я ничего не говорю.

В окне моей кухни свет. Это хорошо видно, так как солнце, светившее некоторое время назад, уже не светит, уже вечер, и все снова укрыто полумраком.

— You have someone waiting? [40]

Петр улыбается.

Я отвечаю «нет».

No.

You forgot your lamp? [41]

Yes.

Он смеется. Умолкает.

Я думаю о пеларгониях.

Забываю, что стою там.

У меня мерзнут руки.

— Well, Aija, — говорит он.

Goodbye.

Или:

Good night. [42]

Или, как он сам сказал однажды: Спокойного сна.

Sleep well.

Еще вечер, но и ночь не за горами.

Уже темно. В этой стране, в этом городе.

— The same to you. [43]

Эти морщины, когда он улыбается, он уже не молод. Уходит, не оборачиваясь. Вниз по улице, будто насвистывая.

Дома я обнаруживаю мозоль и отмороженный палец. Включив горячую воду, я думаю о полярных экспедициях, о собачьих упряжках и дырявых воздухоплавательных шарах, о сыром мясе белого медведя с трихинами, об отмороженных частях тела, некроз всей ноги, уши, посиневшие, как они умирали, полярники, один за другим, печальные и мужественные записи в дневниках, найденных спустя лишь сто лет, собаки и прочее, как они выглядели, эти скелеты? Мой палец просто покраснел, в воде он оттаивает, сначала покалывает, вот и все. Сколько я ни лежу в ванне этим вечером, вода не остывает, весь вечер теплая, вокруг меня.

Это никак не кончается.

Продолжается.

День за днем, никаких гарантий, и я снова перешла на резиновые сапоги с шерстяными носками. (Прогноз малообещающий в плане сухости.)

И все же.

Этот звук, снова.

Глухой, предостерегающий.

Я жду пожара, или рекламных листовок.

Когда я наконец понимаю, что это — уже в прихожей — он снова нажимает на кнопку звонка.

Петр.

Теперь он человек, которого я вижу чаще остальных, статистически.

— Привет, — говорит он.

Заходит в прихожую. Он не отталкивает меня. И ничего не говорит. Просто стоит передо мной. Ставит свой футляр на пол — ящик, расписанный розами.

— I was playing today. Много народу. Many people. [44]

Он потирает указательным пальцем о большой и улыбается.

Входит в гостиную.

Останавливается.

Оглядывается.

Шкатулка с прошлым стоит прямо на столе.

Он не вздрагивает.

Ничего такого.

— Beautiful, [45] — говорит он.

И садится на диван. Ищет что-то в нагрудном кармане, может быть, пистолет, но находит сигарету и закуривает. Он сидит, широко расставив ноги и подавшись вперед. Затем откидывается назад. Закидывает одну ногу на другую. Замечает мою книгу об Элвисе. Берет ее, смотрит на заднюю сторону переплета. Не вздрагивает. Ничего такого.

Я стою у окна. Смотрю то на улицу, то на диван. Делать как будто ничего не надо.

Он стряхивает пепел в пепельницу, случайно оказавшуюся на столе.

— You have coffee? [46]

Я приношу две чашки с брусничным рисунком. Сливочные ракушки, серебряные щипцы и кофейник. На подносе. Он кладет в свой кофе четыре куска сахара и выпивает двумя глотками.

Я сажусь в кресло, на самый край.

— Well, [47] — говорит он.

Мы выпиваем еще кофе. Он наливает.

— It’s not strong, [48] — говорит он.

Я отвечаю, что предпочитаю слабый кофе.

Он улыбается.

— You have some music? [49]

За окном пошел снег.

Twin prisms или Hollow columns.

Я мотаю головой.

Он кладет в чашку еще кусок сахару, вылавливает его ложкой, ест.

Сахар хрустит во рту.

Петр откидывается на спинку дивана, еще сильнее.

— You want to go somewhere? [50]

От него пахнет дымом, влагой, старым автомобилем. Если играть на аккордеоне прямо здесь, то слышно будет и наверху, и по сторонам.