Наконец перчатки были надеты, и наряд Сони предстал в полном великолепии.

Мадемуазель Лили не преминула высказаться:

— На шею хорошо бы надеть нитку жемчуга.

— Да, маменька, непременно! — всплеснула руками Сонечка.

Агриппина Леонидовна замялась:

— Душа моя, весь жемчуг я отдала Лизе.

— Как? Почему? А я? — надула губки Сонечка.

— И тебе что-нибудь подберем. Скажем, у меня есть прекрасное золотое колье с кораллами, серьги и браслет. Под нежный цвет персика — просто чудесно!

Мадемуазель Лили, осознав свою оплошность, тотчас затараторила:

— О, кораллы! Это дивно! Шарман!!!

Вечером того же дня, когда предбальная суета улеглась, Соня уединилась в своей комнате. Достала из потайного ящичка заветную шкатулку, она открыла ее — прямо поверх ее скромных девичьих украшений лежал гранатовый перстень. Почти три года Соня не прикасалась к своей драгоценности, опасаясь, что вредоносная сестрица непременно подглядит и раскроет ее секрет.

Теперь же Соня взяла перстень и надела на средний палец правой руки: он как раз пришелся ей впору. Девушка истолковала это как знак свыше, решив, что наконец-то завоюет сердце теперь уже поручика Сергея Волкова, который перестанет считать ее своей маленькой глупенькой кузиной.

Соня припомнила последний визит поручика в их дом, который оказался не из приятных. Лиза словно нарочно провоцировала младшую сестру, всячески стараясь завладеть вниманием Сергея. И это ей успешно удалось. Соня тогда обиделась и, чуть не расплакавшись, накинула шубку и гордо удалилась в сад. Она брела по главной аллее, которую садовники постригали на английский манер, и ей казалось, что кусты принимали форму то животных, то геометрических фигур.

Посередине аллеи возвышалась статуя Венеры. По крайней мере, все обитатели дома Бироевых называли ее так. На самом же деле дал ей имя Венеры некогда модный скульптор Тимофей Нестеров, лет тридцать назад украсивший своими псевдогреческими и псевдоримскими творениями многие московские дома.

Соня также слышала, что прототипом Венеры послужила некая крепостная красавица, в которую скульптор безумно влюбился и даже выкупил из крепостной зависимости.

Сонечка вздохнула, подошла к статуе и начала внимательно ее рассматривать, словно впервые в жизни. Ей показалось, что Венера понимает ее страдания.

— Раз ты — Венера, богиня любви, то помоги мне! — обратилась она к ней. — Хотя что ты можешь. — Она расплакалась и пошла прочь, все более отдаляясь от богини любви.

Елизавета ликовала: ее младшая сестрица обнаружила-таки свою слабость по отношению к Сергею, впрочем, как и обычно. После случая с гаданием Лиза при каждом удобном случае стремилась съязвить сестре или сказать что-нибудь обидное. Соня обижалась и плакала украдкой в своей комнате, но маменьке не жаловалась.

И вот скоро состоится заветный бал, и на нем она сумеет найти своего суженого. Соня постоянно гнала от себя мысль о том, что он должен быть одноглазым. Девушка старалась думать только о Сергее.

Настал день, когда должен состояться бал. Сонечка пробудилась ото сна рано, едва забрезжи зимний рассвет. И чем светлее становилось за окном, тем больше ее охватывало волнение. Наконец около девяти часов в спальню, по обыкновению, вошла Марфуша.

— Подымайтесь, Софья Николаевна. Пора умываться, завтракать да прихорашиваться. Барин велели уж карету закладывать, до имения графини Преображенской путь не близкий. Да и много намело снегу нынче ночью, думаю: карета не проедет, сани придется перезакладывать.

— Сани, это же прекрасно! Доедем с ветерком! — обрадовалась Сонечка.

— Ох! Барышня, чего вы радуетесь-то?! Щеки-то пообморозите, вон какой мороз разыгрался, аж трещит!

— Не волнуйся, я накину поверх меховой шляпки шерстяную вязаную шаль. А как там моя сестрица? — как бы невзначай поинтересовалась Соня.

— Уж перед зеркалом крутится. И разговоры все об одном… — ответила Марфуша.

— Сергее Волкове, разумеется!

Горничная кивнула.

— Ну, мы еще посмотрим, чья возьмет! — решительно заявила Соня, вскочила с кровати и начала расхаживать по спальне босиком в одной ночной сорочке.

— Софья Николаевна, вы хоть тапочки наденьте! Простудитесь! Камины как ни топи все равно прохладно… — Марфуша подала тапочки барышне, та соблаговолила опустить в них ножки.

— Ах, какова Лизка! Вредная злыдня! — возмущалась Соня.

— Барышня! — обмерла Марфуша от таких слов в адрес Елизаветы Николаевны.

— Такая она и есть! Все из-за вредности своей не может успокоиться: видите ли, раз она — старшая, стало быть, все кавалеры — ей! Не бывать этому!

Марфуша приготовила кувшин для умывания. Соня же не прореагировала и продолжала метаться в праведном гневе.