Странно, что ей приходят в голову такие слова. Но она этому не удивилась.

Кира открыла дверь. Федор стоял на пороге, только шаг сделал в сторону, чтобы дверь могла открыться. Он не удивился тоже. Волнение било его так сильно, что это напоминало не волнение, а лихорадку.

– У тебя окна темные, – сказал он.

Логика этих слов была непонятна. Но Кира не искала в них логики. Она и не поняла даже, что он говорит. Она смотрела ему в лицо, в глаза.

– Ты замерз, – сказала она.

В ее словах логики не было тоже, потому что он не выглядел замерзшим – наоборот, губы у него были сухие, как будто его жар изнутри сжигал. Не как будто, а так и есть. Кира понимала этот жар. Он и ее охватил, как только она увидела Федора на пороге.

– Там какое-то гулянье на Патриарших, – сказал он.

– Я знаю. Фестиваль. Я по дороге видела.

– Кира, я не ожидал, что так будет.

Можно было подумать, что он говорит о фестивале. Но она так не подумала, конечно.

– Я тоже, Федь, – мгновенно пересыхающими губами ответила она. – Что же ты не входишь?

– А можно?

– Да.

Они оба растеряны. И пусть он войдет, они попытаются понять, что с ними происходит.

Но когда Федор вошел, закрыл за собою дверь, ничего они понять не смогли. Кира не смогла, во всяком случае, да и забыла об этом своем намерении. Она вскинула руки и обняла его. Она боялась на него взглянуть или боялась, чтобы он на нее взглянул, поэтому спрятала лицо у него на груди.

А Федору куда было прятаться? Да он и не хотел, наверное. Кира почувствовала, как он целует ее макушку. Ей захотелось, чтобы он поцеловал ее по-настоящему. Она оторвалась от его груди, подняла голову вверх. Он поцеловал колечки у нее на лбу, придержал их губами. Потом коснулся губами ее губ, как-то вопросительно коснулся.

– Ты боишься? – спросила Кира.

– Да.

Голос у него был изумленный.

– Ты никогда ничего не боялся.

– А такого никогда и не было.

– Федь, – жалобно сказала она, – я сама ничего не понимаю. Ты меня даже не спрашивай!

– Не буду.

Он наконец улыбнулся. Стал похож на себя всегдашнего.

Нет, не похож! Не было в нем, всегдашнем, этого порыва, этой страсти и силы, то есть нет, сила была, но не такая, совсем не такая, никогда она не была на Киру направлена, и вот так, безоглядно.

Федор целовал ее, а она судорожно пыталась расстегнуть молнию у него на куртке.

– Кир, может, пойдем куда-нибудь? – Голос у него срывался. – Там какой-то отель открылся, я видел… Ребенок же здесь, а я… Не могу я сдерживаться! – чуть не со стоном выдохнул он.

– И не надо, – шепнула она прямо ему в губы. – Здесь стены, как в средневековом замке.

Неизвестно, понял он, что она сказала, или понял, что ни до какого отеля они просто не доберутся… Федор сбросил куртку и, поскорее обняв Киру снова, повел ее в комнату. Она шла с ним, как будто он лучше знал, куда идти. Да так оно и было.

Комната ее была первой после прихожей. Кира выбрала ее случайно, а теперь оказалось, что правильно: до Тишки длинный коридор с поворотом, в самом деле ни звука до него не донесется.

Что это очень кстати, стало понятно сразу же, как только они в Кирину комнату вошли. Федор не зря сказал, что сдерживаться не может. Да и ее охватило такое страстное бесстыдство, как будто она была древней римлянкой с напудренной золотой пудрой грудью.

Правда, грудь ее была и не видна, потому что им не хватило терпения раздеться. Они упали на кровать, Федор только джинсы расстегнул, а Кира просто подняла платье и обняла его ногами, руками – всем телом.

Все это произошло так быстро, что она и почувствовать ничего не успела. Но это не расстроило ее и не обидело – она чувствовала, как он бьется у нее внутри, и это было такое счастье, что все остальное не имело значения.

Но для него имело. Еще во время своих судорог он шептал обрывисто и горячо:

– Прости… хорошая… да что ж… так!..

А потом, как только успокоился и поднял голову от ее плеча, то проговорил виновато:

– Прости, Кира. Какую-то осень патриарха я тебе устроил!

Она засмеялась. Федор мало походил на диктатора из «Осени патриарха». Хотя тот, правда, тоже овладевал женщинами не раздеваясь, только штаны расстегивал.

– Остановимся на древнеримском патриции, – сказала она и поцеловала его губы.

В них было смущение, она почувствовала это поцелуем. А вторым поцелуем почувствовала его улыбку. Он понял, о чем она подумала.

– Да, золотая пудра действительно оказалась соблазнительной, – сказал он. – Может, они у тебя правда ею посыпаны?