Он всегда все раскладывал по полочкам. У него с детства было математическое мышление, он даже учился не в Кириной двадцатой, а в спецшколе для особо одаренных математиков. И все равно, уже тогда все знали, что математические способности – не главное в нем.

Федор Ильич был человеком, который принимает решения, вот что было в нем главное. Своих решений он никогда никому не навязывал, но все сами подчинялись ему с охотой. Эта его способность была такой же данностью, как Сашкин талант, или Любина практичность, или Кирин ум.

Еще когда он пошел в первый класс, тетя Нора сказала, что Феденька будет крупным руководителем, и никто не стал с ней спорить. А кем же еще ему быть, и кому же быть крупным руководителем, если не ему?

Когда он выбрал в МГУ математический факультет – вроде бы вполне логично, – все этому удивились. Было не очень понятно, чем может руководить математик, а по мужской линии все в семье Кузнецовых чем-нибудь руководили. Его отец был главным врачом Боткинской больницы, а прапрадед даже экономическим министром при последнем царе, или не министром, но кем-то вроде.

Должность прапрадеда в соединении с личными качествами Феди Кузнецова и породила прозвище Царь. И Федором Ильичом его называли тоже из-за особенных личных качеств. Вот этих самых, благодаря которым именно он принимал окончательное решение в любых обстоятельствах, к которым каким бы то ни было образом оказывался причастен.

Конечно, времена, когда Царь мог быть причастен к Кириным жизненным обстоятельствам, давным-давно прошли. Но так велика была сила ее детской привычки, что она послушно ответила на его вопрос.

– У того человека, о котором я тебе писала, остался сын, – сказала Кира. – Двенадцать лет.

– Это у его матери инстинкт отсутствует?

– Ага.

– Кроме инстинкта, есть еще закон.

– По закону она ему не мать.

– То есть?

Кира пересказала все, что какой-нибудь час назад услышала от Ольги Длугач. То есть от Ольги Мустонен. Федор слушал спокойно, во всяком случае, Кире так казалось. Она хорошо знала разные выражения его лица и заметила бы, если бы искра негодования или хоть недоумения мелькнула в его глазах.

– Ты как будто и не удивляешься, – сказала она.

– Не удивляюсь. Думаешь, тоже на кошку стал похож? – усмехнулся он.

– Дурак ты, Федька.

– Если ты таких людей узнала, то ведь и я мог, как считаешь?

– В Америке ты их узнал, что ли? – Кира недоверчиво покачала головой. – Там такие, по-моему, не водятся.

Она, конечно, была в Америке пятнадцать лет назад, но не предполагала, чтобы за эти годы страна слишком разительно переменилась по части человечности. Уж что-что, а быть бездушным в Америке, ей показалось, считается просто неприличным. Или она тогда чего-то не заметила, не осознала по малолетству?

Вместо ответа Федор спросил:

– Значит, ты хочешь взвалить воспитание этого ребенка на себя. Я правильно понял?

– Хочу!.. – хмыкнула Кира. – Да в том-то и дело, что нисколько я этого не хочу. Я детей вообще не понимаю, и что с ними делать, не понимаю, и всю жизнь их стороной обхожу.

Это была чистая правда. Когда началась ее связь с Длугачем, мелькнула у нее мысль, вполне здравая, что, наверное, надо родить, ведь четвертый десяток пошел, скоро поздно будет. Но представив себе это не отвлеченно, а явственно, Кира сразу же эту мысль из своей головы изгнала. Именно по той причине, которую и назвала сейчас: детей она не понимала, боялась и существование их на белом свете никак с собой не связывала.

– Инстинкта у тебя, значит, нет?

Царь улыбнулся. У него было такое лицо, которое даже злость, наверное, не сделала бы отталкивающим. Федька всегда считался красавцем, и всегда в него были влюблены все девчонки, кроме разве что Киры и Сашки. Кира не была влюблена потому, что не понимала, как можно влюбиться в человека, с которым ты практически спал в одной коляске. А Сашка заявляла, что такие правильные мужчины, как Федор Ильич, совершенно не в ее вкусе, и даже его внешность Финиста Ясна Сокола с билибинских иллюстраций ее не впечатляет.

Вот Сашка-то ему как раз и нравилась, кажется. Ей-то сугубая правильность никогда не грозила, а такие женщины нравятся всем мужчинам.

В общем, улыбка освещала его лицо особенным образом. Даже такая, как сейчас, короткая и не очень-то веселая. К тому же на Киру Федькина улыбка всегда действовала ободряюще, точно так подействовала и сейчас.

Она улыбнулась в ответ и сказала:

– Да, Царь, ни инстинкта у меня нет, ни закона на меня нет.

– Но ты любила этого человека и потому не можешь бросить его ребенка в беспомощном положении.