– Мы в какую сторону пойдем? – не дождавшись ответа, переспросил Тихон.

– Вдоль реки. – Федор поскорее прогнал странные свои ощущения. – Пока будем идти вдоль берега, а потом посмотрим. К вечеру, я думаю, до дому дойдем.

Они прошли по берегу метров триста, когда услышали гул.

– Да… – сказал Федор, задирая голову. – Хорошо, что недалеко от шара отошли. Мог бы я сообразить, что Кирка всех спасателей поднимет.

Вертолет завис над берегом, над шаром, у Федора и Тихона над головами.

– Теперь меня у вашей Киры отберут, – уныло сказал Тихон. – Скажут, я девиантный, и меня должны подготовленные люди воспитывать.

– Ты ее плохо знаешь. – Федор посмотрел на его расстроенное лицо и, положив руку ему на голову, быстро провел ладонью по жестким волосам. – Никому она тебя не отдаст. Да и я не отдам тоже. С какой стати? На вертолете полетишь? – спросил он. – Это же не на шаре, ничего опасного.

– Полечу! – кивнул Тихон.

Лицо его сияло. Может, от того, что полет предстоял безопасный, и на землю, если не хочешь, можно вообще не смотреть, это ведь вертолет, не корзина.

А может, по другой какой-то причине, в которую Федор в силу своей несентиментальности предпочитал не вдаваться.

«Калифорнийская сцена в чистом виде, – подумал он. – Хоть сейчас в учебник».

Когда Варя еще думала, что пробьется в Голливуд, учебниками по актерскому мастерству и просто книжками о жизни звезд была завалена вся их нью-йоркская квартира. Когда переезжали в дом в Нью-Джерси, голливудские иллюзии уже развеялись, Варя закончила курсы ландшафтного дизайна, книжки про кино из квартиры унесла и оставила на лавочке в Центральном парке для свободного прочтения всеми желающими. Но за то время, когда она еще зачитывала Федору целые страницы из этих книг, кое-что он запомнил.

Калифорнийские сцены – это когда люди сидят за чашкой кофе и непринужденно болтают о том, что является главным в их жизни. На самом-то деле люди способны говорить об этом только в очень тяжелых ситуациях – когда жизнь заставляет их это делать. Такой разговор о главном может произойти даже со случайным собеседником, но он не может происходить непринужденно.

– А в Калифорнии, то есть в Голливуде, – зачитывала Варя, – люди специально готовят такие разговоры к светской вечеринке, чтобы показать, какие они сложные. А что в этом плохого? – с недоумением сказала она, закрывая книжку. – Раз люди собрались, они должны развлекать друг друга. А не сидеть как сычи, каждый сам по себе.

В общем, она была права. Человек, не умеющий общаться, производил на Федора угнетающее впечатление, и сам он общаться умел вполне.

Но вот сейчас, сидя в зимнем саду дома, который стоял не в Беверли-Хиллз, а в поселке Николина Гора, он чувствовал себя участником самой что ни на есть калифорнийской сцены. Это его совсем не радовало. И мало сказать, не радовало – никогда еще общение с нужными людьми, то есть самая обыкновенная и необходимая условность, не казалась ему такой тягостной.

– Старые деньги Европы – ведь это не только деньги.

На лице у Инны появилось то самое выражение, которое вот именно должно было свидетельствовать о сложности ее внутреннего мира.

«Умные люди учебники пишут, – подумал Федор. – Просто пошаговая точность!»

– Конечно. Те деньги не вчера заработаны, – заметил Георгий Николаевич. – Это известно.

От него зависит Федорова работа. И Инна – его жена. Значит, можно дать себе труд ее послушать. Вернее, нужно дать себе такой труд.

– Нет, Гоша, я не о том. – Она покачала головой. Волосы при этом растрепались и легли по-новому, но все равно непринужденно. Так они были подстрижены. – Прелесть старых денег состоит в том, что это не просто деньги, а традиция. Это образ жизни, это старые вещи… Ты заметил, что у русских практически нет старых вещей? Всех этих прабабушкиных швейных машинок, столовых приборов, шкатулок, роялей… Да, традиции, именно традиции. А у наших все выбрасывалось, потому что ни в чем они не видели ценности.

Рояль, на котором играла прабабушка Федора, реквизировали для нужд революции в восемнадцатом году. Какая нужда обнаружилась у революции в рояле, неизвестно, но спорить было себе дороже. Фамильное серебро и драгоценности, которых, как прабабушка говорила, для человека прадедова ранга в семье было очень немного, реквизировали в девятнадцатом году, когда прадеда арестовали. Переживать об их потере никому в голову не пришло. Прадеда расстреляли, а его жена с новорожденным сыном пешком ушла из Москвы в деревню к няньке и тем спаслась. Уцелевшие мелочи – шкатулочки, рюмочки и какие-то тряпки с красивыми названиями «мантилья» и «горжетка» – женщины обменяли на продукты во время двух войн, потому что единственный в семье мужчина, дед, в Отечественную войну был на фронте, и хоть был он немаленьким опять же человеком, начальником медицинской службы армии, но занимался именно медицинской службой, а не обеспечением комфорта оставленной в Москве семьи.