Вернувшись, Иванов сказал:

— Слышь, старшина, как бы это нам не те самые пролетарии удружили, с которыми мы на остановке братались?

— Может, и так, — ответил Леха. — Зря мы их не обыскали. Чего командир полка сказал?

— Поблагодарил и сказал еще, что я мудила, потому что саперов не дождался. Правильно, в общем-то, сказал. — Он посмотрел на свою выпачканную кровью форму. — Пойду переоденусь. Танкисты дорогу освободят, тогда и двинемся. Не отставай! — Скорым шагом он пошел вдоль колонны.

Солдаты стояли у машин по два-три человека. На их лицах читалась виноватая растерянность нашкодивших старшеклассников. Мокрое, громыхающее, окутанное гарью шоссе, как эскалатор, уносило их в другую жизнь, где каждый новый день будет теперь приниматься как ее начало, отчего и запомнится надолго, до последних мелочей, где радость будет немногословна, а горе станет немо хорониться на дне души. Оно будет слеживаться, копиться там, не выстраданное, не пережитое до конца, становясь со временем неотъемлемой частью бытия этих взрослеющих с каждой прожитой секундой пацанов. Судьба уже включила их в свою жестокую программу обучения, где знания даются позже, чем требуется ответ. От того и стояли они под дождем растерянные и виноватые, натренированные и вооруженные, но еще не готовые зло защищаться и легко убивать.

Леха вернулся к бэтээру. Рахимов распахнул бушлат и глубоко дышал.

— Не могу кровь смотреть, — морщась, говорил он. — Сразу плохо, упасть боюсь. — Он оперся рукой на колесо. Видно было, что его вот-вот стошнит.

— Водички попей, Шурик. — Леха протянул ему фляжку. — Я тоже от такого зрелища аппетита не нагулял. Это пострашнее, чем дома с батей чушек резать.

Леха закурил. Рахимов сделал несколько глотков и тоже закурил, но тут же побежал за бэтээр и долго там отплевывался. Затем он молча залез внутрь и больше на улицу не показывался.

На месте, откуда Иванов вытащил на себе покалеченного бойца, сапер забивал топором штырь с табличкой «Мины».

— По машинам!.. — понеслось от головы колонны.

Леха занял свое место, запустил двигатели и уперся руками в руль. Глядя на короткий нос бэтээра, он сказал:

— Ну что, боровок, передохнул? На тебя щас только и надежа. Ты ведь уже катался по этим дорогам. Поехали, что ли?! — Он резко и с усилием крутанул руль, выезжая с обочины на покрытый глубокими сколами асфальт.

Бэтээр надсадно рыкнул моторами и покорно, но неторопливо покатился по шоссе, стремясь не потерять отведенного ему места в строю.

Колонна продолжила движение, отринув от себя первую несчастливую метку полковой биографии на чужой земле в виде бурого пятна и куска солдатской ноги, застрявшей в казенных кирзовых лохмотьях.

Леха насколько мог выдавливал педалью газа скудные лошадиные силы из своего боевого бронированного тихохода, сбивая дворниками куски летящей на смотровое стекло грязи от обгонявших его машин. Он спокойно вел бэтээр, прекрасно понимая все возможности устаревшей и поношенной техники. Тот же невозмутимо, но стабильно выдавал на-гора свои шестьдесят километров в час, демонстрируя пожилую, мудрую степенность, дескать, не пристало ему, заслуженному и разрисованному, гонять на старости лет, как помешанная легавая сучка.

Рахимов сидел на месте стрелка и, глядя в прицел, вращал башню.

— Шурик! — позвал Леха. — Рахимов! Ты чего там затаился?!

— Оборона занял, товарищ прапорщик! — бодро доложил Рахимов.

— Какая, на хрен, оборона?! В колонне идем и туман! По своим еще с перепуга лупанешь! Хватит нам боевых несчастных случаев! Застопори башню и иди сюда! — Леха громко кричал, потому что внутренняя связь не работала.

Рахимов снова перелез на соседнее сиденье. Они молча глядели на ползущую перед ними асфальтовую дорогу и однообразный, плохо различимый в тумане пейзаж. Спустя час туман понемногу начал рассеиваться и подниматься кверху, превращаясь в облака. Взору открылась невысокая полоса пустого пространства. Начало колонны все больше удалялось от них, с каждым обгоном оттесняя их к хвосту. Это обстоятельство Леху не очень волновало. Беспокойство Рахимова по этому поводу он тоже быстро унял:

— Не одни с тобой едем! Глянь, сколько техники шурует, краев не видно! Дивизия идет! Не потеряемся! А потеряемся — найдемся!

Успокаивая подчиненного, он, по правде говоря, и сам не знал конечной точки маршрута, поскольку карты следования не имел, но был уверен, что все равно они доедут куда-нибудь в общевойсковой колонне и уже на месте разберутся, что к чему. Мало-помалу его спокойствие передалось и Рахимову, который сидел рядом, мурлыкал под нос национальные мелодии и покачивался в такт собственному пению.

Со временем Леха заметил, что их обгоняют бэтээры уже с другими полковыми знаками на броне, но ввиду отсутствия на их технике форсажа для взлета принял это как должное, отчего окончательно успокоился и тоже стал думать о своем.

«А получил ли уже Яша от комбата пистон за свои шахматные сеансы? Наверняка уже получил. — Леха представил молча выслушивающего нагоняй Яшу и улыбался воспоминаниям. Не потому, что его друг Яша был отлохмачен за свои проделки, а от того, что его проступок по меркам той службы был для батальона почти чрезвычайным происшествием. — Если бы они только видели сегодня Иванова с раненым солдатиком на плечах…» — Леха отвлекся от своих мыслей, сосредоточив внимание на щитке приборов. Стрелки датчиков температуры воды в системе охлаждения двигателей упорно ползли вверх по шкале, приближаясь к критической отметке. Дорога была ровная, нагрузка прежняя, но движки почему-то начали греться. Он съехал на обочину.