Так вот, в то время как палач в концлагерной одежде протянул руку за пистолетом, ему больше не причитавшимся, тот, видимо, разрядился. Спектакль сам разыграл под занавес новую сцену, вполне подходящую к новым декорациям.

Глядевшие на сцену деревья вздохнули с облегчением.

Нет, это не случайность! Случайность обычно слишком хитроумна, чтобы раскрывать свои замыслы. Нет, это логическое завершение спектакля, понять которое как юридически, так и психологически нетрудно. Но только позднее, на пути из театра домой. Воспроизводить, как бывшая жертва оттаскивает труп за ноги в кустарник и оставляет рядом пистолет, больше ни к чему. Что, действительно, станешь делать с непривычным пистолетом? В кармане он только мозоли на костях натрет, мяса-то на костях нисколько не осталось. Прихватить его как предмет обмена? Но откуда же знать здесь, на лесной опушке, требуются ли подобные предметы где-то там, по другую сторону леса?

Так что ж, значит, пошли! Впереди три неведомых месяца.

Криминалисты считают за правило, что преступник, совершив злодеяние, безотлагательно бежит к любой женщине или проститутке, чтобы освободиться от комплекса вины, и при этом не прочь похвалиться своим злодеянием. Правило это дало повод одному из учителей протоколиста задать вопрос:

— А куда бежит сыщик, изловив преступника.

Не говоря уже о том, что обмен одеждой является не злодеянием, а неким событием, невольным участником которого стал д'Артез, подобно новорожденному младенцу, которого сквозь детские врата выталкивают в жизнь, отданному, хочет он того или нет, на волю события…

и тут уже нет пути назад — ни принять это событие, ни пожалеть о нем как о злодеянии нельзя, от него не пробудишься, как ото сна, в котором ты совершил необъяснимый поступок, от него не освободишься, бросившись в объятия проститутки…

не говоря уже о том, что все это происходило не обязательно так, что это лишь попытка толкования со стороны протоколиста, которому можно бы попенять, что он, в сущности, лишь пытается истолковать самого себя, и так и этак разъясняя и приглаживая почитаемую им особу, пока она не примет удобный ему для обращения вид…

не говоря уже, далее, о наличии трех неведомых, трех непознаваемых, трех безъязыких месяцев, трех месяцев безгрезного ничто, заглатывающего все крики со стороны, а попробуй попытайся их прояснить — в расчете обделать выгодное дельце на радио — с помощью попавшего тебе в руки старого документа, так его даже для сенсационной передачи не примут…

не говоря обо всем этом, вряд ли можно предположить, что д'Артезу нечего было больше делать, как безотлагательно довериться какой-то женщине.

И не потому вовсе, что протоколисту случайно не по душе, чтобы д'Артез доверился какой-то женщине. По правде говоря, самого протоколиста часто охватывает страстное желание довериться Эдит, и он еще сейчас, трудясь над этими записками, в то время как судно вибрирует, мучительно сожалеет, что не сделал этого во Франкфурте, на Главном вокзале; еще перед самым отходом поезда ему пришлось изо всех сил сдерживаться, чтобы в последнюю секунду не выпрыгнуть из вагона и не броситься в объятия Эдит. «Отчего бы мне не остаться с тобой?» Но поезд отошел, и они только помахали друг другу.

А что, собственно говоря, мог бы протоколист доверить Эдит? Да ровно ничего! Он бы ее просто-напросто обманул, в один прекрасный день она обнаружила бы обман, и мировая неустроенность только возросла бы.

Нет, д'Артез уже потому не доверился бы женщине, что речь шла о ситуациях, которые женщине доверять не следует, если не хочешь подвергнуть ее риску гибели.

Это ли имела в виду «женщина в окне», не спускавшая глаз с Аугсбургерштрассе в Берлине, ответив на вопрос протоколиста, гадала ли она и д'Артезу по руке:

— О нет, я остереглась ему гадать.

Имела ли она в виду — при условии, конечно, что в хиромантии есть доля истины, — ситуации, которые и себе-то не доверишь и которых потому лучше не касаться и в отношении чего мужчина и женщина предпочитают щадить друг друга.

К этой «женщине в окне» — странно, но, когда называешь ее настоящим именем, она теряет всякую реальность — Эдит относилась довольно скептически, поддаваясь, однако, ее колдовскому очарованию. Эдит, конечно же, допускала, что отец в свое время, когда оба они еще посещали Театральную студию, был влюблен в эту женщину, она даже спросила у протоколиста, хотя он отца ее вовсе не знал, не считает ли он, что с этой женщиной ее отец был бы гораздо счастливее. Она, кажется, ничего не имела бы против и даже была бы довольна, женись ее отец хоть теперь на этой женщине.

С отцом на эту тему Эдит, понятно, не говорила, но «женщина в окне» была слишком умна или, если угодно, слишком хитра, чтобы не смекнуть, о чем думает Эдит, и добродушно посмеялась над ее планами:

— Видишь ли, детка, если однажды понял, как ты бессилен против собственной глупости, то не ломай голову над тем, как стать счастливым или как кого-то осчастливить. Но ты от своих иллюзий не отказывайся, испытай все сама. За отца твоего я бы так и так замуж не вышла, да и он не женился бы на мне. Уж не такими мы были глупцами. Мы наверняка покончили бы с собой, вопрос только в том, кто был бы первый. Да, молодой человек, и такое бывает на свете, не конфузьтесь. В ваших кодексах, понятно, об этом ни слова нет.