— Да не отчаивайтесь! Уж какая-нибудь фамилия найдется. Извините, я до сих пор не представился. Мой костюм, как вы понимаете, обязывает меня к сдержанности. В некотором роде стиль. Меня зовут д'Артез. Фамилию эту я взял из вон той книги, но пусть это вас не беспокоит. Рецензенты давно с этим смирились. Я принял фамилию д'Артез сразу же после пинка, она, на мой взгляд, очень подходит к моему костюму. Главные герои книги давным-давно позабыты — министры, генералы, писатели и прочие. Всех видных деятелей история запрограммировала наперед, от их имен поэтому и проку быть не может. Но д'Артез жив. В те давние времена он не ввязался в заваруху, держался в стороне, работал, выжидал, молчал и оттого все еще здравствует. Никому и сейчас ничего не известно о месте его пребывания, точно так же, как в ту пору. Известно было лишь, что он существует, знали также его имя, но оттого что он держался в стороне и помалкивал, не так просто было прибрать его к рукам. Скандал да и только! Точь-в-точь как теперь. Но фамилия вам понадобится, для отвода глаз. А не назваться ли вам Лембке? Такой фамилии в романе нет, но это несущественно. Ну, хоть Людвиг Лембке. Не для того вовсе, чтобы зарегистрироваться в какой-то книге, боже упаси. Нет, просто так, на всякий случай. Фамилия эта очень подходит к вашему костюму. Ни один человек не заподозрит, что некий Людвиг Лембке передает информацию.

— Лембке? Лембке? — пришелец словно пробовал фамилию на вкус.

— Это всего-навсего предложение, господин Лембке. Возможно, нам придет в голову что-нибудь получше.

— Напротив, фамилия представляется мне даже отчасти знакомой.

— Вот видите! Без сомнения, над вами будут смеяться, но именно в этом ваше преимущество. Смотришь, ночью кто-нибудь вдруг и задастся вопросом: почему этот Лембке позволяет над собой смеяться?.. Но прошу прощения, я тороплюсь на вокзал. Отчего бы вам не проводить меня? Нам же в одном направлении. Ах, да, книга! Э, оставим ее здесь. Тоже в некотором роде информация.

И они отправились через парк к вокзалу. Скамьи в парке пустовали, для влюбленных было, пожалуй, чересчур прохладно. Но когда они переходили деревянный мостик, утки все еще крякали в камышах.

А навстречу из города — какого города, не скажете ли? — поспешал один из юных нарочных. Видимо, он как раз выполнил очередное задание и летел лишь из чистого усердия, чтобы получить новое. Элегантный господин по фамилии д'Артез шутки ради вытянул в сторону левую руку, помешав юнцу проскочить по узкому мостику.

Тот и не пытался устранить препятствие, он пытался лишь улыбнуться, и это было трудно вынести.

— Извините, пожалуйста, господин д'Артез, — пролепетал в конце концов юнец.

Только представьте себе, ночью или ранним утром в так называемом курортном парке какого-то спящего города — и вдруг этакий юный нарочный лепечет: извините, пожалуйста. Нет, это и представить себе немыслимо. Это невыносимо.

— Э, беги своей дорогой, — сказал д'Артез, опустил руку я дал юнцу пройти.

— Еще один скороспелый юнец, — пробурчал д'Артез под нос.

— Откуда он знает вашу фамилию?

— Да с афишных тумб, должно быть. Вчерашние еще не заклеили.

Для столь элегантной внешности не слишком-то он любезен. И оба молча зашагали рядом, вышли из парка и попали на главную улицу. На какую же это главную улицу? Однако, не колеблясь ни минуты, они повернули налево, по направлению к вокзалу, ибо, где находится вокзал, всегда известно — чутье подсказывает. Если это Висбаден, то следующая большая поперечная улица не иначе как Рейнштрассе. Не находится ли там музей? Хотя о чем это говорит! В каждом городе есть музей, а перед ним львы из цветного мрамора, а то и зеленые сфинксы. Говорят, это символы. Дети, пробегая мимо по дороге в школу, с гиканьем карабкаются символам на спины, пока сторож их не прогонит.

Д'Артез остановился перед музеем и прислушался к чему-то отдаленному. К чему он прислушивался?

— Я едва держусь на ногах. Прошу прощения. В поезде я намерен отоспаться, этого мне должно хватить до следующего выступления. Что ж, господин Лембке. Весьма рад был познакомиться. С фамилией вы, бесспорно, освоитесь. Что же касается информации…

И он снова прислушался к чему-то отдаленному, по по-прежнему не слышно было ни звука.

— Мне что-то грустно. Не очень-то подобное расположение духа сообразуется с моей ролью, по мы еще не на сцене. Меня огорчают эти скороспелые мальчуганы. Нет, не их скороспелость, такое бывает в последнем классе или на первых курсах, никакой мелодрамы я в этом не усматриваю. Но что мальчуганов эксплуатируют и гоняют с бессмысленными заданиями под тем предлогом, что они-де вежливы и тактичны, а ведь их дурацкий компьютер просто не знает, как поступать со скороспелыми, вот это… это…

И д'Артез кулаком погрозил в направлении Всемирного планового института, но тут же осекся.

— Извините мне мой патетический жест. Да еще при такой декорации музей, сфинксы. Публика была бы шокирована. Господин в полном смысле слова и в столь элегантном костюме не грозит кулаком. Кому это он угрожает? Уж не нам ли он угрожает? Большинство рассмеется. Едва ли не все рассмеются. Нет, только единицы. А то, пожалуй, один-единственный. Нам требуются информаторы, умеющие держать язык за зубами. Всего хорошего, господин Лембке. Вот! Слышите? Мне давно пора.

Горделиво, с чувством собственного достоинства он удалился по направлению к вокзалу. Где-то вдалеке, на расстоянии трех-четырех улиц, слышалось громыхание мусоровозов. Они с грохотом подвешивали полные мусорные бачки на огромный крутящийся мусоросборник, а пустые с грохотом опускали на мостовую.

Грохот — самый верный признак, что город этот не обязательно Висбаден. В любом городе день начинается с громыхания мусоровозов.

Пер. с нем. И.Каринцева.