— Думаю, что этот плач вы не слышали. Он не доходил до ваших ушей.

— Возможно. А по какой причине ваша жена плакала в соседней комнате?

— Я имею в виду не мою жену и не какую-то определенную соседнюю комнату, господин прокурор. И я говорю не о плаче, вызванном ясной причиной, и не о женщине, которая плачет, чтобы ее услышали. Я говорю о слезах, пролитых над быстротечностью всего сущего. Эти слезы не становятся менее быстротечными после того, как бедняжку погладят по голове или заверят в своем постоянстве. Конечно, можно заткнуть уши, так оно чаще всего и бывает. Вас это устраивает?

— Устраивает это нас или нет, не играет роли. А вот вы обращались со своей женой не как с существом из плоти и крови, — возмущенно закричал прокурор.

Подсудимый оглянулся, ища глазами адвоката: очевидно, он считал, что тот вступится за него. Но поскольку адвокат молчал, что, видимо, удивило подсудимого, подсудимый сказал:

— Господин председатель, со мной можете делать все, что вам угодно. Мне это безразлично. Но я заявляю протест, я не хочу, чтобы о моей жене говорили таким непозволительным образом.

Все присутствующие были удивлены негодованием подсудимого и тем возмущенным тоном, каким он заявил свой протест.

Председатель сказал: он, мол, не думает, что прокурор намеревался оскорбить жену подсудимого. Кроме того, сам он, председатель, не понимает, почему подсудимый так болезненно отнесся к замечанию обвинителя.

— Но мы ведь здесь не в больнице, — сказал подсудимый.

Председатель суда еще раз заверил подсудимого, что тот, как видно, неправильно истолковал слова прокурора.

— Давайте продолжим слушание дела. Согласно показанию вашей матушки…

— Моей матушки? — прервал его подсудимый с изумлением.

При чем здесь его мать?

— Ваша матушка была вызвана в качестве свидетельницы. Почему это вас так удивляет?

Да, это его, между прочим, очень удивляет. Что, собственно, могла сообщить его мать?

Ничего существенного, поэтому суд отказался от мысли принудить его матушку к поездке сюда. Сама она сказала, что в ее возрасте трудно будет перенести потрясение, которое неизбежно вызовет процесс, она не чувствует в себе достаточно сил для этого.

— Почему вы смеетесь, подсудимый?

— Разве я смеялся?

— Да, это так выглядит.

— Мне не до смеха.

— Ну хорошо. Ваша матушка была допрошена по месту жительства — если не ошибаюсь, вы родились в том городе, — допрошена тамошним следователем. Протокол допроса находится у меня, показания вашей матушки ничего особенного не прибавили, это верно. Но кое-что все же бросается в глаза: когда ей сообщили о тех фактах, о которых идет речь в этом зале — будьте уверены, сообщили с надлежащей осторожностью, щадя ее, — она воскликнула: «Я всегда этого ожидала». А когда ее попросили обосновать свои подозрения… Да, ей прямо поставили вопрос: считает ли она способным своего сына совершить такое деяние… Что случилось? Вам дурно?

— Это ужасно, — прошептал подсудимый. Он побелел как полотно, пошатнулся; казалось также, что он заскрежетал зубами, что иногда случается с человеком, который вот-вот упадет в обморок.

— Мы, конечно, понимаем, что вы охотно оградили бы вашу старую матушку от такого рода вопросов. Но вы должны согласиться, что из-за полной запутанности дела нам нельзя было пренебречь ее помощью. Само собой разумеется, вашу матушку предупредили, что она, как ближайшая родственница, может отказаться от показаний… Не дать ли вам стакан воды?

— Нет, спасибо, — сказал подсудимый. — Прошу прощения. — Видимо, он снова взял себя в руки.

— Странно, — заметил председатель суда. — Допрос вашей матушки вы воспринимаете как нечто ужасное, однако к самому происшествию относитесь весьма хладнокровно, и это не может не насторожить суд.

— Ужасным мне кажется другое: почему, собственно, допрашивают именно того человека, который меньше всего способен рассказать правду, и почему суд считает возможным опираться на эти показания?

— Между вашей матерью и вами отношения натянутые?

— Нет. Эти натянутые отношения я уже давным-давно прекратил. Позвольте спросить: моя мать ответила на вопрос следователя утвердительно?

— Нет, она не захотела обосновать свое спонтанное замечание, — ответил председатель. — Наоборот, она сказала, что эти слова случайно вырвались у нее. Она так считает.

— Ага! — воскликнул подсудимый.

— Что вы хотите этим сказать?

— Обвинение и сразу же опровержение для вида — такова тактика субъектов, находящихся по другую сторону пропасти. У них всегда в запасе доказательства своей невиновности. Предоставим им эту привилегию, ведь они не способны нести вину.