Отец понуро сидел в кресле, будто это его не касалось.

— Папа, что она говорит! Я должна быть там! Это же предательство — бросить человека в трудную минуту!

— Вы поглядите на нее! — опять закричала мать. — Да кто он тебе? Муж, что ли?

— Да, да! — почти закричала девочка. — Он мне сегодня предложение сделал!

— Отец, ты слышишь, что она говорит? Что же ты молчишь?! Может, они уже и впрямь муж и жена!

Никита Игнатич встал и молча вышел во двор. Через несколько минут вернулся и, увидев одетую по-дорожному Олю, сказал: «Поехали, дочка!» Во дворе стояла очень хорошо сохранившаяся «Волга» «Газ-21». Хлопнув дверьми, отец с дочерью выехали на дорогу.

— А что, насчет «мужа» и «жены» правда?» — спросил уже в машине отец.

— Я не думаю, что это серьезно, но Иван мне сегодня сказал: «Выходи-ка за меня замуж».

— А ты?

— А что я? Для меня это было полной неожиданностью, да при том я еще не могу выходить замуж.

— Почему?

— Мне мама сказала; я еще не могу рожать детей.

— Ого, куда хватила, рожать детей, ты еще сама ребенок, а потом, чтобы выйти замуж, надо как минимум полюбить человека!

— Вот как, допустим, ты, — съязвила дочь.

Отец молчал минуту, а потом, будто не услышав реплики, сказал:

— А может, ты его любишь?

— Не знаю, но мне с ним хорошо.

Въехали в Старый Крым.

— Где живут, помнишь?

— Конечно, улица Октябрьская 119, почти рядом домик Грина.

Спустились ниже и на углу, заросший садом, большой серой глыбой высветился фарами дом, в котором во всех окнах и на веранде горел свет.

— Вот его дом, — сказала Оля.

Глава седьмая

Ранним утром, когда петух пропел свою первую побудку, новоиспеченный пенсионер Виктор Иванович Сердюченко, после того, как управился со своей живностью — выгнал корову, телку и двух коз в стадо, решил прогуляться по небольшому таежному выступу, уходившему северным широким концом далеко в тайгу, а южным — как рогом, упиравшимся в небольшой изгиб местной речушки без названия. Кто ее называл Искринкою, кто Журавушкой, в общем, каждый по-своему, а бежала она, огибая выступы горных пород, скал, а то и просто камней, откуда-то издалека, чуть ли не с предгорий Кузнецкого Алатау. Старики говорят, что раньше речка была полноводной, рыбы водились видимо-невидимо и называлась она Желтый Июс, потом ее называли Кия, в общем, с приходом русских переселенцев старые названия позабылись, а единого местного так и не нашлось. Речка мелела, а сейчас, в жаркие летние месяцы, получая подпитку от таяния льдов и снега в горах, вдруг забурлила, захохотала. Давно Виктор хотел побродить на природе просто так, ради прогулки, посмотреть, полюбоваться.

— Ты чего это так рано? — шепотом спросила Настя, услышав, как муж встал и начал одеваться.

— Не так и рано. Уберусь, потом поброжу, полюбуюсь; хочешь, пойдем вместе?

— Мне только и осталось, что на природу любоваться! Людку в школу, стирки — куча, обед готовить, а поросята?

— Понятно, а я все же пройдусь!

— Ты знаешь, Виктор, мне сегодня сон страшный снился, будто злые духи утащили Егоров самородок. И так какая-то стерва хохотала, что я даже проснулась. Может, надо было ему сказать об этом? Когда там он еще женится, а время идет.

— Я тоже об этом думал, но Егор просил сделать так и именно так, грешно менять его завет. Будем ждать.

— Ждать так, ждать, только ему уже двадцать второй год идет, а он и не думает жениться.

— Однажды думал, что — забыла? Хорошо хоть девка попалась честная, сама о себе все написала. Так сколько там у нее мужиков-то было?

— Ну, заладил, обошлось так и обошлось! А все же за то, что она честно о себе так написала, — не совсем уж она плохая.

— Это ж надо, «до двухсот досчитала, а потом сбилась. Может, ты пятисотый…»!

— Ты говоришь с таким укором, будто все женщины одинаковые!

Загорланил петух.

— Ладно, я пойду, возьму ружье — «для всякого Якова», — сказал Виктор и вышел.

Светало, на востоке забелело небо, из-за черного леса сначала желто-оранжевыми и красно-бурыми оттенками заалел восход. Виктор смотрел на эти чудеса природы и ему казалось, что он сам меняется с изменением небесных цветов. Становилось как-то светло на душе, хотелось что-то делать, и немедленно, хотелось подпрыгнуть высоко в небо, кружить и парить там до самого восхода солнца и радоваться ему, такому чистому, умытому ночною росой.

«Чего это я на старости лет?» — вдруг подумал Виктор и, зайдя в конюшню, отвязал корову, телку, коз, выгнал во двор, налил пойла свинье, на что та довольно хрюкнула, но не встала — видно, была сыта. Поросята, окружив ее со всех сторон и пригревшись от тела матери, спали безмятежно, разбросав ножки. Ишь ты, каждая тварь, когда сыта, блаженствует», — прошептал Виктор, и в это время в третий раз загорланил петух, да так громко, что даже свинья недовольно хрюкнула.

Подсвистывая и выстреливая кнутом, по улице села собирали стадо пастухи, их было четверо, поэтому гнали они животных сразу по всем улицам.