И потому задача, которую должен решить «Передовой отряд», проста. Это та же задача, что стояла перед Пророком, когда он выступил из Мекки. Мы здесь для того, чтобы освободить мир: принести человеческим существам чудесную новость о том, что в их жизни присутствуют смысл, назначение, красота и бессмертие. Однако если Пророк начинал в одиночку, то мы начинаем, имея на нашей стороне больше тысячи миллионов верующих! И потому задача наша проста: создать город, страну, а следом и мир, который будет управляться согласно воле Пророка — и Бога.

Некоторые из наших предшественников пытались добиться этого в так называемых мусульманских странах — к примеру, в Египте, который встретил их лишь репрессиями и пытками. «Передовой отряд» верит в то, что начать нам следует у себя на родине, как поступил и Пророк, начавший на своейродине, в Аравии. Поначалу Бог не дал Пророку разрешения прибегать к силе. Однако когда он создал надежную базу, ему были открыты новые стихи Корана. Мусульмане получили право сражаться. А затем им было и приказано сражаться — чтобы защититься от агрессоров. И наконец, когда настало должное время, явлены были стихи, которые содержали веление распространять истину силой оружия: мусульманам следовало поразить всех неверных. Тем, кто не желает добровольно принять истину, ее надлежит нести посредством войны.

И стало быть, мы должны все начать заново. То, что мы делаем, уподобляясь первым мусульманам, не содержит в себе ни «империализма», ни «терроризма», ни еще чего-либо подобного. То, что мы делаем, освобождает лежащего в постели кафира от страха. Мы провозглашаем осмысленность и вечность жизни. Мы — солдаты истины. Мы — вестники бессмертия.

Когда вы возвратитесь домой, руководители ваших групп могут направить вас в другую организацию, решающую практические задачи, связанные с совершением нашего конечного шага. Подобно самому исламу, эта организация может не иметь своего дома. Она может не иметь даже названия. Сделайте то, что вам прикажут. Поверьте мне, ваши руководители прикосновенны к истине точно так же, как прикосновенны к ней вы и я — через нерукотворное, бессмертное слово Бога, явленное в Коране, через «Сунну», которая говорит нам о повседневных деяниях Пророка, через «Хадисы», описывающие праведную жизнь. И помните то, что я сказал вам в начале. Все просто. Страха не существует. Тяготы жизни сняты с нас словами истинного и единственного Бога.

Али встал, смеясь. Человеком он оказался невысоким, ладным и радостным. Он поднял перед собой руки:

— Да будет поступь ваша легка. Счастья вам!

Около четырех часов дня на столе Джона Вилса зазвонил черный телефон. Секретарша.

— Джон. Вам звонит леди, Кэролайн Уилби. Из Управления по финансовому регулированию.

— Попросите ее подождать минутку.

Вилс встал. Черт. Блядь. Черт. Кровь словно отлила от его мозга, голова слегка закружилась. Он снова сел, грузно. В голове начало проясняться. Ничего дурного. Он не сделал ничего дурного. К этим делам он и близко не подходил. Все его подковерные — нет, надковерные — операции были оформлены О’Бубликом как положено. Они не сделали ничего такого — и уж тем более ничего дурного, что относилось бы к компетенции УФР; они действовали в нерегулируемой сфере. Что касается слухов насчет АКБ, так он даже не знает, выходил ли Райман в интернет, разговаривал ли с барменом «Саджиорато» — он вообще ничего не знает. А Дарк свой источник не раскроет, уж за это-то можно поручиться. Да, собственно, он ведь всего лишь указал Дарку на статью о возможных слияниях банков, напечатанную в ФТ, но никаких идей ему не подбрасывал. Да. Правильно.

— Соедините меня с ней.

— Мистер Вилс?

— Да.

— Здравствуйте. Это Кэролайн Уилби из УФР. Ужасно неудобно беспокоить вас, просто я подумала: нельзя ли мне попросить вас о помощи?

— О помощи?

— Да. Простите, я понимаю, какое это нахальство с моей стороны, но не могли бы мы увидеться завтра? Мне очень нужен ваш совет.

— Думаю, могли бы. Не исключено, правда, что мне придется улететь в Цюрих. Поэтому приходите пораньше. В восемь, хорошо?

— В восемь? О господи. Ладно. Чудесно. В ваш офис на Олд-Пайк-стрит?

— Да. Скажете, что вы ко мне, вас пропустят.

— Большое вам спасибо. Вы очень добры.

— Не стоит благодарности, Кэролайн.

Он положил трубку. Неужели ему это не приснилось? Она либо ведет какую-то хитрую игру, либо только что выпорхнула их университета.

Вилс водрузил ноги на стол и уставился в окно, на пегую кирпичную стену Вестминстерского собора. Прежние тоскливые чувства вернулись в его душу, однако теперь они были на шаг ближе к сожалениям.

В самую эту минуту Габриэль Нортвуд сидел за своим рабочим столом, наблюдая через окно за тем, как на лужайки «Внутреннего Темпла» сеется снежная крупа, и вспоминал одно воскресное летнее утро в его тесной челсийской квартирке.

Каталина лежала ничком поперек кровати, босая, в джинсах и лифчике — характерное для нее сочетание. Она уверяла, что такая поза и наряд помогают ей думать. Поначалу Каталина стеснялась своих длинных ног и пятнышек на спине; прошло какое-то время, прежде чем она позволила ему смотреть на нее, водить пальцем вверх и вниз по ее позвоночнику, любоваться сменой красок на коже: розовая, золотистая, кремовая, коралловая… Габриэль пересчитывал для Каталины эти пятнышки, прикасаясь к каждому пальцем. Теперь он почти забыл ее бледно-карие глаза, удивлявшие его — при таких светлых, как у Каталины, волосах глаз можно было бы ожидать голубых. Габриэль вглядывался в нее, когда она лежала с ним рядом, и предавался неопределенным менделианским размышлениям о рецессивных генах, определяющих цвет глаз.

— О чем думаешь? — спросила она.

— О банках, — ответил Габриэль.

— Почему?

— Потому что никогда не представлял себе, что полюблю банковскую служащую.

— Я проработала там всего пять лет. И душу в это не вкладывала.

— Ты никогда не рассказывала мне, почему ушла оттуда.

— Там было так скучно. Нет, неверное слово. Работа была не то чтобы скучная, но совершенно бессмысленная. — Каталина села. — Я не хочу сказать, будто для того, чтобы делать деньги, ни ума, ни сообразительности не требуется. Требуется. Однако в самом процессе, в основе того, чем там занимаются, нет никакого философского содержания.